Кожа данных (страница 19)
Рэй сел. Посидел так минуту, делая вид, что читает что-то на экране. На самом деле он прислушивался к телу. Рука под рукавом была слишком оживлённой, как сосед, который стучит по батарее, пока ты пытаешься сделать вид, что его не существует.
Он тихо выдохнул и включил личный терминал. Незаметно. Под столом. Вроде бы просто проверяет сообщения. На самом деле он открыл папку “Skin/Personal” и добавил туда ещё одну запись:
“Время: 09:12. Обстоятельство: разговор с начальством, формальное закрытие дела. Субъективно: участок кожи реагирует на стресс усиливающимся ощущением “присутствия”. Никаких визуальных изменений на данный момент.”
Он поймал себя на том, что пишет о себе так же, как писал бы о постороннем теле. Это было одновременно правильно и ужасно.
Ему хотелось снова увидеть лабораторный текст. Как если бы чужие отчёты могли сделать его собственное состояние менее… личным. И память услужливо выдала ещё один обрывок, словно кто-то листал тот же документ дальше.
Лабораторная запись (обрывок)
“Дополнительное наблюдение: при стрессовых стимулах (высокий звук, ограничение пространства) отмечена не только синхронизация поведения, но и изменение электрической активности кожи. Показатели нескольких особей совпадают по форме сигнала, как если бы они были подключены к одному источнику. Предположительно – mesh-интерфейс не просто “реагирует”, а “распространяет” состояние.”
Комментарий (не включено в официальный отчёт): “Это похоже на эмпатию. Только не эмоциональную, а биологическую. Как будто кожа – орган связи, а не просто оболочка.”
Он закрыл глаза на секунду. Вот это последнее предложение – “кожа как орган связи” – застряло в мозге как рыбья кость.
Кожа – не барьер. Кожа – интерфейс.
Если это правда…
Если это правда, его рука сейчас не просто краснеет. Она чем-то отвечает. Вопрос только – на что.
Он поймал взгляд Леи в своей памяти. Её спокойные, слишком внимательные глаза. Если кто и мог бы сказать ему что-то честное – то она. Но пока он не был готов. Он знал, что, как только он откроет рот – процесс станет необратимым. Его кожа перестанет быть его личной проблемой и станет чужой задачей.
Пока – нет.
Пока – он читает, записывает, смотрит, решает.
И да, он уже сделал выбор. Он не просто “не бросит дело”. Он не бросит себя в этом деле. Даже если ему скажут: “всё закончено”.
Он тихо усмехнулся.
Это было похоже на одну из тех глупых детских клятв, которые дают в темноте под одеялом и потом стыдятся всей взрослой жизнью. Только здесь не было одеяла. И темнота была настоящей.
Он поправил рукав ещё раз – чисто символически. Подумал на секунду, не стоит ли сейчас сфотографировать руку снова. Потом решил: нет. Рано. Сначала – просто прожить утро. Понять, как это – ходить по отделу, делая вид, что всё нормально, когда твоя кожа ведёт дневник без твоего разрешения.
Он поднял голову. Посмотрел на доску. На людей. На город за окном. На всё это странное, липкое, живое, в котором он работал.
И почувствовал, как под рукавом тихо проходит крошечная волна тепла. Не угрожающая. Не болезненная. Просто – как тихий стук.
Как будто что-то внутри сказало: “мы продолжаем”.
До обеда он держался. И это “держался” было не про бодрость, не про настроение, а про то тонкое состояние, когда ты одновременно и работаешь, и непрерывно слушаешь собственное тело, словно у тебя в голове появился ещё один канал связи, который нельзя выключить.
Он занимался бумажной рутиной, разговаривал с коллегами, подписывал какие-то скучные согласования, делал вид, что читает свежие отчёты по совершенно посторонним делам. Он даже пару раз пошутил. Настояще – не механически. Снаружи всё выглядело нормально. Почти комфортно.
Внутри – нет.
Рука всё чаще давала о себе знать. Не болью – ощущением наполненности. Как будто где-то в толще кожи идёт тихая, размеренная работа. Что-то перестраивается. Что-то, что не спрашивает его согласия, но щедро делится ощущениями. Он несколько раз ловил себя на том, что случайно гладит рукав пальцами другой руки – медленно, почти успокаивающе. Замечал – и убирал руку, будто пойманный на странной привычке.
– Ты сегодня какой-то задумчивый, – в какой-то момент заметила Мина из соседнего стола. – Это из-за Кесселя? Или просто четверг?
– Из-за четверга, – ответил он, не задумываясь. – Эта неделя вообще ведёт себя подозрительно последовательно. Это пугает.
– Вот именно! – серьёзно кивнула она. – Я всегда говорю: когда всё слишком тихо, значит где-то строят очень громкую проблему.
Он усмехнулся.
Она ушла. А фраза осталась. “Громкая проблема”. Звучало как девиз их отдела. И как диагноз его руки.
Ближе к полудню он поймал ещё одно изменение. Не резкое. Не драматичное. Скорее – новое качество. Покраснение на предплечье перестало быть просто “красным местом”. Оно стало… структурным. Его почти не было видно – рукав скрывал всё. Но он чувствовал, что линии внутри покраснения более чёткие. Как если бы кто-то прорисовал контур маркером по уже существующей слабой линии.
Возникло какое-то странное ощущение порядка. Словно участок кожи собрался и решил, что теперь у него новая форма ответственности.
Он опустил глаза на стол, сделал вид, что читает очередной отчёт, и позволил себе очень медленно вдохнуть и так же медленно выдохнуть. Пытаясь понять: это тело? Это нервная система? Или уже то самое, о чём он боится думать вслух?
Он не стал сейчас фотографировать. Если начнёт делать снимки при каждом “кажется”, то скоро утонет в собственном архиве. Он договорился с собой: утром – снимки. Вечером – снимки. Между – только если произойдёт что-то явно необычное.
Сковыривать, тереть, царапать – табу. С этим он спорить не собирался.
Живи, участок кожи. Делай свои странные вещи. Только дай мне проходить по коридору, не думая, что каждый вдох – шаг в чужую программу.
В какой-то момент он поймал себя на одном новом страхе. Не про смерть. Не про болезнь. Не про то, что “это может быть опасно”. Это всё было, да. Но самое неприятное оказалось другим.
Страх потерять границу “я”.
Очень конкретный страх: проснуться однажды и понять, что решения в твоей голове принадлежат не только тебе. Что импульсы в коже не просто сигналы тела, а часть чужого диалога, в котором ты – не собеседник, а проводник.
Он никогда не любил слово “одержимость”. Но сейчас понял, что это слово становится страшным только тогда, когда одержимость перестаёт быть твоим выбором.
Он усмехнулся про себя.
Ну вот. Добро пожаловать. Официально: твои тревоги становятся философскими.
Он встал, пошёл налить себе кофе. Разбавить философию кофеином – иногда работает. Автомат жужжал, булькал, плюнул в стакан жидкостью, которая называлась кофе только по инерции языка. Рэй машинально смотрел, как струйка падает, образуя на поверхности тонкую вибрирующую плёнку. И внезапно поймал странное ощущение: как будто рука отозвалась на это зрелище – лёгкой внутренней вибрацией в такт.
Он резко посмотрел на рукав.
Ткань – на месте. Ничего не светится. Никто не смотрит. Но ощущение было таким отчётливым, что он даже понял, как бы это описал в отчёте:
“ощущение резонанса”.
Нет. Нет, нет, нет.
Он сделал глоток. Горячий. Резкий. Возвращающий голову на землю.
Это просто совпадение. Это просто мозг, который теперь ищет паттерны везде, где можно, потому что ему дали новую игру. Он привык находить закономерности там, где их никто не ждёт. Это его работа. И его проклятие.
Он вернулся к столу. Сел. И решил хотя бы на словах поставить внутреннюю рамку: пока это – наблюдение. Пока – без выводов. Пока – без громких слов. Ты не мышь в эксперименте. Ты – человек с подозрительной кожной реакцией и слишком богатым воображением.
Хорошо.
Принято.
Он так глубоко ушёл в это тихое внутреннее самоубеждение, что в какой-то момент едва не вздрогнул, когда экран терминала мигнул входящим уведомлением.
Сообщение.
От неизвестного отправителя.
Без подписи.
Без темы.
Просто одна строка:
“Сон – это всегда репетиция”.
Он уставился на неё секунд десять. Не мигая.
Потом включился профессионал. Он проверил заголовки сообщения, путь доставки, цифровые подписи. Пробежался по техчасти. Это не выглядело как обычный спам. Это не было похоже и на шутку коллег – они, конечно, иногда баловались, но не таким тоном. Адрес был одноразовым реле, за которым шли ещё два уровня маскировки.
Слишком аккуратно для случайной дури. Слишком немного для реальной угрозы. И слишком… в тему.
“Сон – это всегда репетиция”.
Его затылок неприятно похолодел.
У него была теория: если город хочет тебе что-то сказать – он редко делает это в лоб. Он всегда говорит косвенно. Через людей. Через запахи. Через глупые случайности. Через сны.
Если это сообщение – просто совпадение, то оно совпало слишком точно.
Он не стал отвечать. Не стал удалять. Просто сохранил. Сделал скрин. Перекинул в личную папку. Добавил короткую пометку:
“Получено 11:47. Контекст: после ночного эпизода со сном и кожной реакцией. Содержание – явно аллюзивное. Вероятность совпадения: низкая. Вероятность целенаправленного психологического воздействия: средняя. Отправитель – неизвестен.”
Рука под рукавом тихо напряглась. Совсем немного. Как если бы читала вместе с ним.
– Не наделай из этого мифологию, – сказал он себе почти вслух. – Это может быть любая чушь. Хакер, шутник, журналист, который решил психологически раскачать “источник”. Всё, что угодно.
Он снова сел прямо. Привёл дыхание в порядок.
И в этот момент случилась ещё одна крошечная вещь. Из тех, которые никто, кроме него, не заметил бы. И из тех, которые именно поэтому становятся страшнее всего.
На секунду ему показалось, что мир… дрогнул.
Не физически. Не визуально. А изнутри. Как будто внутри привычной реальности возникла едва заметная задержка, микросбой, лаг. Звук офиса будто ушёл на полтона ниже. Воздух стал тяжелее на миг. Лица людей – чуть медленнее повернулись к источнику шума. Почти незаметно. Если бы он в этот момент пил кофе, он бы просто пролил. И списал на усталость.
Но он сидел, неподвижный, настороженный, и поэтому почувствовал.
И рука под рукавом отозвалась так, как ещё ни разу.
Не жжением. Не присутствием. Не теплом.
Сигналом.
Очень ясным, резким всплеском, который прокатился от локтя к запястью, как короткая волна.