Он зажмурился и шипел эти слова сквозь зубы. Затем дёрнулся в мою сторону, но остановил сам себя. И, сжимая ладони в кулачищи, сунул их в карманы брюк.

Радуйся, что я молчу. Не опускаюсь до семейной склоки. Держусь изо всех сил, помня о маме, что стоит неподалёку и с изумлением смотрит на зятя. Я жалею её больное сердце, а ты, здоровый взрослый мужик, ты помнишь, понимаешь ли, что ты наделал?

Или реально для тебя сегодняшнее – норма жизни. Не разовый эпизод, а система? И только то, что я не вовремя зашла, только это тебя волнует? Что весь офис теперь в курсе, чем ты занимаешься по утрам?

Но грозится словами, я перед тобой тоже не собираюсь. Смысл? Между нами теперь только дела и семейный кодекс, милый. Потерпи, и всё узнаешь…

Меня потряхивало, и чёрные круги плыли перед глазами. Сердце бахало, заглушая остальные звуки. Мир схлопнулся до размеров этого коридора и перестал существовать за пределами видимого. Ни звуков, на запахов, ни прошлого. Да и будущее под вопросом. Только наше противостояние. Он и я.

Игорь открыл свои бесстыжие глаза и уставился мне в лицо. Так хотелось кинуться и расцарапать, стереть это самодовольное и презрительное выражение. Сделать больно!

– Стерва… – видимо, что-то уловив, прошипел муж и застонал, продолжая, – столько усилий, столько времени и ресурсов и всё псу под хвост из-за бабской дури!

Он обхватил голову руками, путаясь пальцами в волосах. Затем сжал кулаки, захватывая свои непослушные пряди. И, внезапно, заорал во всю свою лужёную глотку:

– И кому ты сделала хуже, дура! Что молчишь, блаженная?

Игорь качнулся ближе. Наклонился, всматриваясь мне в глаза и продолжая вопить:

– На что жить собираешься теперь?

Я медленно и сознательно усмехнулась, Растягивая резиновые губы в гримасу, и подняла голову, не отводя взгляда от его побелевших от ярости глаз. Взгляда, полного презрения и ярости.

– Прекрати орать в моём доме! Немедленно замолчи и приведи себя в порядок! Стыдно, должно быть! – мама сделала шаг к нам ближе, и Игорь прервал наши гляделки, моргнув и поворачиваясь в её сторону.

Разрывая наше несостоявшееся противостояние.

– Я через полчаса приведу Ульянку. И если ребёнок услышит хоть слово, ты пожалеешь, что открыл свой рот! – продолжила мама, наступая на зятя.

Игорь, тряхнув головой, вытащил ладони из карманов и поднял их вверх, однозначным жестом:

– Алевтина Егоровна, принял, понял! Молчу!

– Уходи, – разомкнула я сведённые судорогой челюсти, продолжая, – или уйдём мы с детьми.

Игорь перевел взгляд на меня, поиграл желваками и, развернувшись, выскочил из квартиры, хлопнув дверью.

– Идиотка! – услышала я злобное шипение мужа напоследок.

Глава 6

Теперь мы с мамой пили чай на кухне, и я решилась поговорить. Скандал уже всплыл наружу, и лучше я сама попробую предупредить волну. Попрошу помощи.

– Мам, я, наверное, к тебе перееду с детьми на некоторое время.

– Расскажи внятно, что случилась, Варвара? Отчего так злится твой муж? Что у вас произошло? – строго спросила она, и я поняла, разговор предстоит сложный.

– Я развожусь с Игорем. – Проговорила, будто в прорубь прыгнула с разбега. И задержала дыхание, как в детстве, приготовившись к неминуемому наставлению и выговору.

– Прямо сразу – развод? Что же ты у меня нетерпеливая такая? Думаешь сладко жить без мужчины? Или поднимать двоих детей одной – это удовольствие и игрушки?

Мама замолчала, поджимая сухие узкие губы и недовольно посматривая на меня своим фирменным «рентгеновским» взглядом сквозь очки.

Она до недавнего времени работала в школе. Учительница математики и завуч, моя мамочка терпеть не могла отсутствие порядка и несогласованные изменения.

–Что случилось-то? – видя, как я не спешу рассказывать, строго спросила мама.

– Он изменил мне. Грязно, откровенно и публично. Я не смогу это забыть и простить, – сформулировала кратко, не вдаваясь в подробности, и замолчала.

Мама недовольно засопела, отставила в сторону свою чашку и перевела взгляд за окно. Показалось, что её глаза увлажнились, и моя совесть зашептала упрёки невидимым укором. Всё-таки и возраст уже, и здоровье у мамы не девичье. А здесь я, с проблемами вывалилась на её голову…

– Твой Игорь слишком смазливый для мужчины, я всегда тебе говорила и, честно говоря, боялась именно такого поворота, – вздохнув, проговорила мама.

Помолчала немного и продолжила зло и с нажимом. Как о больном. До сих пор больном:

– Они все – кобели. Все бросают своих детей. От меня твой отец ушёл, рассказывая, что я плохо готовлю и он, поэтому вечно голодный. Нашёл к чему придраться. Ты выросла у меня очень хозяйственной. И разносолы своему готовила и подавала, словно в ресторане. А закончилось у нас с тобой всё одинаково. И этот тоже задрал свой хвост и побежал за первой встречной течной сучкой.

– От природы не уйдёшь, – проговорила она, разворачивая ко мне своё лицо, и боль в её глазах припечатала меня не хуже удара под дых.

Я задохнулась, чувствуя болезненный укол в сердце, ощущая всей кожей мамино отчаяние. Как я не замечала раньше в своём счастье – это море боли у родного сердечка? Мама всегда казалась такой сильной, несгибаемой. Самодостаточной…

– Если все равно все гуляют, так какой смысл жить одной? – продолжала горько говорить мама, буквально выплёвывая слова, – Игорь при всех его недостатках хорошо зарабатывает. Как ты одна будешь с детьми?

– Алименты будет платить, – тихо возразила, не понимая, как она не может меня понять?

– Не смеши меня! На те алименты вы ноги протянете, – фыркнула мама и добавила, – ты с ним прошла долгий путь становления. Помогла, поддержала, работала на него. А сейчас, когда он поднялся на ноги, ты готова всё бросить? Отдать другой? Ради чего?

– Я неплохо зарабатываю, мам. Не пропадём, – начиная злится, проговорила я, гася в себе раздражение.

На что моя воспитанная и всегда правильная мама закатила глаза усмехнувшись:

– Твоё «неплохо» рядом с его доходами – пшик. А дети привыкли уже к определённому образу жизни. Что ты будешь делать, если они начнут требовать то, что ты не можешь позволить? А сейчас в школах – уровень барахла – это основной критерий. Твои дети должны соответствовать, иначе их заклюют.

– Не нагнетай, мам! Как-нибудь проживём, – я встала из-за стола, давая понять, что разговор окончен.

– Вот именно как-нибудь, – следом за мной поднялась мама, продолжая, – Или ты думаешь, что за тобой, разведёнкой с двумя прицепами очередь из мужиков выстроится? Так, я тебе точно скажу: всех нормальных давно по семьям растащили. А всякая некондиция так и болтается по поверхности. Никому не нужная. И тебе в первую очередь.

 -Я не смогу с ним жить, мама! Пойми! Я сегодня видела всё своими глазами! И как после этого? Ты что? Как ни в чём не бывало встретить вечером с ужином?

Не понимала, почему меня не слышат? Разве так сложно, просто посочувствовать и пожалеть меня сейчас? Зачем читать морали в такой момент?

– Будь мудрее, Варвара! – почти плакала мама, глядя на меня, – А ты и не прощай прямо на следующий день. Но и не гони. Пусть раскается и вернётся сам. Поверь мне, нигде ему так хорошо, как рядом с тобой не будет. Ты же ему только что в рот не заглядывала. Не зря же он прибежал за тобой следом!

Я закрыла лицо руками и простонала:

– Это отвратительно.

– А когда после двойной нагрузки, дома нет сил просто обнять своего ребёнка – это не отвратительно? – взвилась мама в ответ, – Когда приходишь домой настолько уставшая, что ребёнок лишь раздражает, потому что нет сил больше просто слышать что-либо, это нормально?

Её голос сорвался, и фраза, закончившись на высокой ноте, так и повисла в воздухе.

– Знаешь, как я жалела, и до сих пор жалею, что не приняла обратно твоего отца? – тихо заговорила мама, подходя к окну и упираясь лбом в стекло.

– А он приходил?

От её горячего дыхание оконное стекло потело, и влага, собравшись в каплю, медленно поползла вниз.

– Приходил. Просился. Но я гордая, вернее, мне казалось, что нужно быть гордой. Выгнала. А после выла в подушку ещё полгода точно. И жалела каждую минуту.

Ты, наверное, не помнишь, как мне было тяжело без мужа? – так и не поворачиваясь, прошептала мама.

Глава 7

– Твой отец упрекал меня в бесхозяйственности, обижался, что когда он возвращается с работы, у него нет горячего ужина на столе, – негромко заговорила моя мама, и я затихла, боясь спугнуть её откровения.

 Затаив дыхание, слушала продолжение её истории, думая, как несправедлива и сложна жизнь и как много я упустила, лелея детские обиды.

– А я при этом работала тогда на две ставки и ещё занималась репетиторством, – продолжала мама, – Мне физически было некогда иногда не то, что готовить разносолы, но и просто перекусить. Тебя покормила – и славно. Надеялась, что муж поймёт. Мы ведь жили без бабушек-дедушек и только на свои заработанные крохи. Мои родители оставили нам эту квартиру и уехали в Питер. На родину моего отца. А родители Александра жили далеко. В Краснодарском крае. Да и не было у меня со свекровью понимания.

Саша работал в институте тогда. Здесь недалеко, на Аэропорту. Он готовил кандидатскую диссертацию и должен был защищаться через месяц. И, соответственно, все это время получал копейки.

В тот вечер он пришёл злой и выпивший. Кидался в меня упрёками, скандалил и проговорился, что та, другая, и моложе, и лучше. Она заботится, она его понимает и выслушивает. Она вся в его проблемах, не то, что я – вечно с тетрадками и дурацкими учениками и разговорами о нехватке денег.

Мама замолчала. Так и не поворачиваясь ко мне и скрывая свои слёзы. А я не дышала.

Острое чувство сопереживания и жалости пригвоздило меня к месту и перехватило моё горло невидимой удавкой. Мама никогда не рассказывала мне, почему и как они разошлись с моим отцом. А я не расспрашивала. В детстве это было невозможно, а после неуместно, видя, что эта память до сих пор гложет её. Болит и не даёт свободно дышать.

Я, преодолевая себя, усилием воли качнулась вперёд, и, обняв свою мамочку за плечи, заговорила срывающимся голосом:

– Я многое помню, мам. Как ты плакала, как скрывала свои слёзы и как срывалась на меня, помню. Мои вечные одинокие вечера, потому что ты занята и проверяешь эти нескончаемые тетради. Наше безденежье тоже помню. И как я готовила обеды из ничего. Капустные котлеты с капустой на гарнир и немного соуса для запаха. Как я ждала тебя, глядя в окно на вон ту дорожку и высматривая твой силуэт вдали.

Я сглотнула горький ком и продолжила уже более окрепшим и уверенным голосом:

– А ещё я помню, как мы были счастливы с тобой, мам. Как ты гордилась моей успеваемостью и как ты была ошеломлена моим поступлением на бюджет. Помнишь, как мы плакали с тобой вместе здесь, на этой самой кухне?

Мама закивала, соглашаясь, и, вытерев щёки тыльной стороной ладони, несмело улыбнулась мне.

А я с изумлением спросила то, что мучило меня долгие годы и не давало покоя:

– Я только не понимаю, мама, ведь отец тогда начал свой бизнес с машинами, и, наверняка, у него были деньги. Почему он так холоден был ко мне? Ни одного тёплого слова! Почему он не помогал нам? Я же помню, как соседи давали нам поношенную одежду после своих детей. Как я перешивала и переделывала чужие платья, чтобы их невозможно было узнать!

Мама грустно улыбнулась и проговорила печально:

– Он ушёл и не появлялся в нашей жизни три долгих года. Алименты присылал. Копеечные. А потом объявился. Приехал лично в первый раз после развода. На новой блестящей машине, весь такой упакованный, красивый. И мы сильно поругались. Он швырнул в меня пачку денег и сказал, что теперь я наконец-то, смирю свою гордыню. Кричал, что вот тебе твои проклятые деньги. Спрашивал: довольна ли я теперь. Можно наконец-то ему вернуться к любимой жене и дочери.