Как это ни странно, пассажирами я не обделен. То ли оттого, что маршрут мне предписан самый колдобистый и те, кто попадает на остановку в этом направлении, готовы к «лучше плохо ехать, чем хорошо идти», то ли народ здесь другого транспорта испокон века не видел. Контингент упраздненных пенсионных лет, докатывающий на работу в город до своего вновь установленного стажа и возраста. Им на такую мелочь, как попахивающий, скрипящий и сифонящий в ржавые мелкие дырочки автобус, фиолетово – доработать до заслуженного отдыха и окопаться в огороде, чтобы и дорогу забыть за его забор.

Пассажиры терпят даже нудную, вечно бубнящую Зинулю-кассира, комментирующую каждое их движение, начиная от входа и оплаты за проезд. «Ты куда ломишься! Куда! – открывается Зинулин рот одновременно с автобусной дверью. – Катули куда в проходе разложила? Мелочь-то! На паперти, что ль, стоял? Грязищи-то несешь! Комья с сапогов отряхни! Ты куда уселась? Не видишь, дед с палкой стоит?!» Но голос у Зинули, хотя и громкий, приятный, низкий, с горловой глубинкой. Она им когда-то в школьном хоре зарабатывала грамоты и призовые места в конкурсах. Однажды даже ездила в «Артек» – всесоюзную здравницу для умных, послушных и талантливых пионеров. Про «Артек» она рассказывала как-то Палычу после смены, когда в сердцах жаловалась на пассажиров, из-за которых вынуждена в пять утра бежать на работу и потом, вместо того чтобы, подремывая на переднем сиденье автобуса (то есть меня), мечтать о море, отвлекаться на разную их, пассажирскую, карманную мелочь.

Я, кстати, пассажиров тоже не всегда долюбливаю. Недавно вот очень хотел выплюнуть на ходу одного, прямо через заднюю вечнозакрытую дверь. Ну или не выплюнуть, а как там правильно, когда через зад. Главное, чтоб он побыстрей вылетел и пиво свое вонючее не забыл.

Но чаще всего пассажиры меня не раздражают. Даже по молодости, когда набивался их целый салон, распирая мне брюхо и смешно щекоча изнутри. Я тогда с трудом задвигал створки двери, пожамкивая какую-нибудь застрявшую между ними деваху и, поеживаясь от удовольствия, вприпрыжку шуршал шинами по дорожным ямкам.

Теперь не до жамканья. Если и защемишь ненароком зазевавшуюся на входе бабусю, то она так своей рабоче-крестьянской рукой отожмет дверь обратно, что аж в сочленении хрустнет. Да и смеяться я теперь боюсь, ржавчина сыплется.

Пять моих рабочих дней из недели я провожу в дороге. Потом Палыч и Зинуля уходят на выходные, а меня тормошат в гараже, который работает без отдыха, не покладая гаечных ключей, стаканов и костяшек домино.

* * *

Но сегодня вдруг в конце смены перед привычной мойкой Палыч тормознул меня у дверей конторы, на взмах руки выходящего из нее сына-директора. Пал Иваныча – директора – я, конечно же, знал в лицо еще с тех лет, когда он пацаненком наворачивал мой руль, подпрыгивая на упругом сиденье и вовсю сигналя мелькающим в свете фар гаражным мухам и комарам. Хотя каких «тех»? Я его помню еще кулечком с голубой ленточкой, который Валентина (жена Палыча) бережно везла из роддома! Хорошая была женщина, добрая и красивая. Даже спустя много лет, когда я ее вез, уложенную посреди салона в деревянный ящик, окруженную сидящими в моих креслах хмурыми мужиками из нашего ПАТП, – красивая!

Павел Иваныч – директор – лицом на нее похож. Хороший он у нас парень, с душой.

«Бать, поговорить надо!» – вызвал Павел Иванович отца из моей кабины. Я напрягся. Но пощечины не последовало, водительская дверь осталась чуть приоткрытой. «Глянь, какие красавцы приехали! – с гордостью взмахнул рукой директор в сторону большой площадки для стоянки автобусов. – Обновляем автопарк! Выбирай, любой новый автобус за тобой закреплю!» Палыч посмурнел: «Нет, Паша, я уж вместе со своим ржавеньким „Палычем“ доскриплю потихоньку, да и на пенсию».

«Ну что ты, отец, как маленький! Грамотный человек, понимаешь же – требования к безопасности на дорогах серьезные, автобусы должны соответствовать! Да и пассажирам приятно с комфортом ездить», – настаивал директор. Палыч только отмахнулся – «на выходные я!», – забрался в кабину, шмякнул меня по щеке дверью и погнал в гараж.

* * *

Через два дня я проснулся от звука выезжающих из гаража молодых пофыркивающих маршруток, междугородних и рейсовых автобусов. Гараж опустел, а моего Палыча все не было. Не было и Зинули. Ни слесари, ни механик внимания на меня не обращали, да и сам я чувствовал, что внутренности в порядке. Простоял я так два дня.

На третий в гараж среди бела дня пришел хмурый директор. Забрался в кабину, повернул ключ и, не включая фары, медленно выехал из гаража.

Посреди автопаркового двора толпился народ: водители, кондукторы, незнакомые мне тетки и мужики. А рядом с ними зловеще поблескивал боками черный, с золотыми виньетками катафалк. Двигатель мой застучал, как ошалелый, и… заглох. Никогда такого чуда не случалось. Что-что, а техническое состояние и исправность моих внутренних органов Палыч держал на строгом контроле!

Негорящие мои фары уткнулись в ящик. Деревянный, длинный, почти такой, в котором везли когда-то Валентину, только теперь в нем лежал… Палыч!

Директор спрыгнул из моей кабины на землю. «Паша, ты зачем это сюда привез?» – тихо, но так, что я расслышал, прошипела ему на ухо жена Ольга. Ольгу я тоже знал. Пашка ее когда-то после армии на мне по городу катал и на заднем сиденье в темном салоне тискал. Потом я весь в шариках и облитый шампанским возил их свадебных гостей, хотя уже и немолод был. Но ничего, веселья не испортил!

«Оля, ну ты же знаешь, батя…» – директор Павел Иванович обошел меня, открыл вечнозакрытую заднюю дверь. «Заносите, мужики!» – скомандовал и отошел. Шестеро водил занесли в мой салон ящик, поставили его между сиденьями, и автотранспортный народ набился внутрь меня. За руль снова сел сам директор. А Ольга уехала на своей ауди, прихватив еще кого-то.

* * *

Допыхтев до верха большого холма с рядами красивых гранитных памятников, я остановился, похвалив себя в душе за то, что даже не газанул по дороге, не опозорил директора перед женой, ауди которой карабкалась по грунтовой дороге следом. Задняя моя дверь снова открылась, ящик вынесли, народ двинулся к крестам.

То ли задумался я, то ли слабость какая одолела, но колеса сами покатились вниз. Незакрытая задняя дверь хлопала меня, подгоняя, но, получается, не вперед по дороге, а назад. Вот уже колеса потеряли ее, дорогу, и тянули меня по траве. Прямо туда, где у забора пункта приема металла корежились бурые скелеты машин, автобусов и прочего железного хлама…

Анна Бабина

Восемьсот пятьдесят

– Девушка, тут меньше килограмма. Восемьсот пятьдесят нормально?

Вздрогнула. Ненормально, конечно. Восемьсот пятьдесят – ненормально.

– Завтра свежий привезут, приходите к девяти.

Молча приложила карту к считывателю.

Творог никогда не любила. Ни в детстве, ни когда нужно было есть как следует. В нее, как назло, ничего не лезло, и всюду преследовал запах сырой земли.

Праздновали ее день рождения, и кто-то неловко пошутил:

– Вот и ты, Аська, в «клубе двадцать семь».

Вова напустился на шутника:

– Чушь не мели. Ты знаешь вообще, что за «клуб двадцать семь»? Зачем человеку такое говорить, тем более в ее положении?

Ася пьяных извинений слушать не захотела – все это нисколько не задело. Вспомнилось потом, когда в полвторого ночи Вова с заспанным соседом тащили ее на носилках. Впереди бежал врач с головой рыжей и круглой, как мандарин.

Сосед спросил мужа шепотом, но она все равно услышала:

– Сколько недель?

– Двадцать шесть.

Разглядывая потолок скорой, она все еще не хотела понимать. Может быть, ложная тревога. Всякое случается.

«Я трижды на скорой каталась, – говорила подруга. – И вот результат!»

«Результат» скакал тут же – подвижный, красивый малыш.

О том, что все плохо, поняла по усталым глазам над маской.

– Спасаем мать, – сказали у самого уха.

Опять не поверила, что это о ней. Быть не может. Внутри шевелилась и перекатывалась та, другая – живая.

Попыталась заплакать, вдохнула что-то мятное и провалилась в пустоту.

Очнулась в интенсивной терапии. От стен исходили волны холода, подмораживая истерзанное тело, но боль не уходила. Иногда ей даже хотелось, чтобы болело сильнее – так легче не думать.

Соседки щебетали: мой то, мой се.

Асе никто ничего не говорил, а она не спрашивала.

Потом врач растолковывала: мы сами не были уверены, не хотели вас обнадеживать, восемьсот пятьдесят – не пятьсот, конечно, но тоже очень мало, ваше состояние не позволяло… Ася механически кивала и думала: будь я посильнее, набросилась бы. Разве можно – так? Почему ей даже волоска не дали, чтобы уцепиться?

Глаза были сухие, полные невидимого песка.

Когда разрешили вставать, увидела, как в пластиковом космическом кораблике крошечная инопланетянка с прозрачными ушками и пушком на тельце летит через вселенную.

«Птенчик», – подумала Ася. Однажды на прогулке с папой в лесу она видела гнездо с голыми розовыми дроздятами: «Не тронь. Пойдем отсюда, мы можем их погубить».

«Я чуть не погубила собственную дочь. Это я виновата, я. Почему я не уволилась? Почему не ела чертов творог? А если я не успею взять ее на руки?»

И снова не смогла разреветься – осела на пол, хватая ртом воздух.

«Вы не виноваты, так случается».

Когда через три месяца инопланетянку положили на весы и они показали два сто пятьдесят, Ася наконец заплакала.

Врач сдержанно улыбалась:

– Путь предстоит долгий. Мы не волшебники.

Вова спросил:

– Она будет… отставать?

– Мы ничего не можем сказать.

Девочка плакала тихо-тихо, словно ей нарочно убавили звук.

– Они все так плачут – слабенькие легкие, – сказал Вова. – Головка, как яичко. Марсианка. Давай назовем ее Аэлита?

– Все будет хорошо, – утешала мама. – Папка наш тоже недоношенным родился – и что? Кирпичи на спор о колено ломал.

Папа украдкой поглядывал на Асю – чужую, взрослую, истончившуюся за эти месяцы.

Ася делала вид, что рассматривает коллекцию декоративных тарелок. За годы она выучила ее наизусть: Мюнхен, Рим, Вена. Следующий ряд – Нижний Новгород, Псков, Казань.

«850!» – плюнула ей в лицо красными цифрами незнакомая тарелка.

Отпрянула.

– Что это?

– Ты о чем? А, про тарелку? Ленка из Копенгагена прислала. У них в этом году юбилей города…

Ася швырнула тарелку об пол.

«На что вы рассчитываете?»

«Вам повезло, могло бы быть гораздо хуже».

«Таких выхаживают, а потом мы инвалидов кормим».

«Естественный отбор никто не отменял».

Вова искал в интернете, обзванивал клиники, сидел на форумах.

– Смотри, – показывал. – Вот этот был меньше нашей Аэлитки на двести граммов – и ничего.

Ася кивала невпопад.

Через неделю сосед, тот самый, что тащил ее страшной ночью на двадцать седьмой неделе, спросил:

– Устали? Беспокойный у вас малыш. Плачет громко…

– Громко? – Голос подвел Асю.

– Да нет, что вы, нам не мешает, я так спросил.

– Громко, – повторила она. – Громко!

Ася выпрямилась и сделала несколько ленивых движений мочалкой. Ароматная пена, теплая вода. Когда-то она любила принимать душ, а сейчас ничего не чувствует. Словно чужое тело трет до малиновых пятен.

Вова в коридоре закричал:

– Ася, скорее!

Господи, что могло произойти? Зачем она отошла от дочери?

Ася выпрыгнула из ванной. Скорее, скорее! Поскальзываясь, голая и насмерть перепуганная, вывалилась в коридор.

Увидела: Вова на коленях, и между его рук – Аэлитка.

Стоит.

Сама.

– Представляешь, Вов, творога вот столько было.

Раздался топот, и в кухню влетела Аэлитка: волосы в разные стороны, подол платьица заправлен в колготки.

– Мам, пошли, слона покажу!