Глава 2. Плач жалобной книги

Солнце просочилось в комнату сквозь тонкие занавески, и Марта проснулась от ощущения, будто ее окутали теплой золотой ватой. Лучи плясали на стене, отбрасывая кружевные тени от ветвей старой яблони во дворе. Чуть терпкий, свежий запах далекой реки врывался в открытое окно, перемешиваясь с ароматом нагретого за утро дерева и воска. Казалось, сам воздух звенел от утренней тишины.

Несмотря на ужас вчерашнего дня, она чувствовала себя выспавшейся и почему-то вполне счастливой.

Мастерская при дневном свете казалась менее зловещей, но оттого – лишь печальнее. Пыль в солнечных лучах лежала ровными, почти бархатистыми полосами на всем, что имело горизонтальную поверхность. Книги, разбросанные вчера, сегодня выглядели еще несчастнее.

– Ну, Егор… – пробормотала Марта себе под нос, безнадежно озираясь в поисках признаков цивилизации. Ее взгляд выхватил из-под груды обрезков кожи и картона перевернутое дно электрического чайника. Рядом, на уцелевшей угловой полке, стояла полупустая, но идеально закрытая стеклянная банка с кофе. – И где тебя, спрашивается, носит?

Марта набрала его номер. В телефоне опять упрямо гудело длинно и равнодушно. Ей показалось на мгновение, что откуда-то из-под кучи книг жалобно пискнула мелодия рингтона, но все тут же пропало. Вместе с ним оборвались и длинные гудки. Абонент теперь был вне доступа.

Рита отозвалась жизнерадостным автоответчиком, приглашающим оставить сообщение после писка.

Взгляд, блуждающий в поисках хоть какого-то ответа, зацепился за крошечный обрывок позолоченного тиснения, торчащий из-под груды обрезков. Сафьяновый переплет глубокого темно-зеленого цвета, по которому струились причудливые ветви дуба, вытисненные потускневшим, но все еще живым золотом. На корешке, едва уловимо поблескивая, угадывались слова: «Песни Полуночной реки».

Сердце екнуло. Марта, не дыша, опустилась на колени, осторожно, как археолог, извлекая находку из-под бумажного плена.

И тут дверь мастерской с резким, жалобным скрипом распахнулась, впустив внутрь столб солнечного света и… мужчину. Он был в темном холщовом фартуке, испачканном причудливыми пятнами кофе и сиропа, каштановые волосы взъерошились, на виске блестела капля пота – человек явно только что бежал. Из нагрудного кармана наискосок торчала длинная барная ложка, словно шпага. А от всей его фигуры шло аппетитное ощущение свежей сдобной выпечки и горьковатых обжаренных зерен – запах утра, нормальной, кипящей жизни, которой здесь, в этой комнате, не осталось.

Вкусно пахнущий безмятежным утром незнакомец замер на пороге, переводя дух, и его широко распахнутые глаза окинули картину разгрома: опрокинутый стул, разлетевшиеся по полу изящные полоски золоченого обреза, стопку полузаклеенных листов, груды бумаги. И наконец этот взгляд наткнулся на Марту, на коленях застывшую среди пыли и обрывков, с бесценным зеленым фолиантом в руках.

– Что здесь произошло? – выдохнул он, и в его голосе был не испуг, а самое настоящее, неподдельное изумление. – И вы… кто, простите?

Марта на секунду опустила взгляд на свои руки. На ладонях застыли тонкие белые полоски старого клея – следы вчерашнего московского заказа, который она едва успела сдать перед отъездом. Под ногтями засели микроскопические вкрапления позолоты и тончайшая, почти невидимая пыль от шагрени, въевшаяся словно татуировки, рассказывающие о ее настоящей жизни. Она почувствовала, как голос дрогнул от странного стыда.

– Я… – начала она, почему-то оправдываясь, хотя представления не имела, кто это такой. – Это… Коллега. По книгам, можно так сказать. Рита, мы работаем вместе в Ленинке, она не смогла, и вот я… Егор просил, я должна была…

Слова вышли неровно, потому что «реставратор» звучало слишком громко и конкретно; ей хотелось просто объяснить, а не заявлять. Мужчина присел на корточки, подобрал с пола изящный латунный обрезной штамп в виде дубового листа и вгляделся в него так, будто пытался прочитать по нему судьбу.

– Егора нет, – наконец выдохнула Марта. – Со вчерашнего вечера так точно. И я не знаю, где он.

– Мне нужен Егор. – Мужчина схватился за голову в полном отчаянье. – Срочно, если вы понимаете, о чем я. Там полная распустеха, она стремительная, еще полчаса, и я не представляю, что случится. Как теперь быть?

Его взгляд перекинулся на руки Марты, задержался на профессиональных шрамах, которые не спутаешь с простой грязью.

– Вы сказали «коллега»? – Незнакомец выпрямился, и его взгляд стал пристальным, оценивающим. – То есть вы в таких вещах разбираетесь?

Марта чуть подалась вперед, бессознательно сжав ладони, по которым читалась вся ее профессиональная биография.

– Я работаю с бумагой, – ответила она наконец, заставив голос звучать ровнее. – Не в таких… экстремальных условиях, конечно. Но да. Я могу оценить состояние книги.

– Тогда пошли со мной. – Он не предложил, а констатировал, схватив ее за руку. – Срочно.

Она отшатнулась, пытаясь вырваться.

– Послушайте, я вообще-то уезжаю. Мастерская разгромлена, Егор исчез, я здесь ни при чем…

– Вам заплатили? – рубанул он, обрывая ее тираду.

Вопрос застал врасплох.

– Аванс… – растерянно пробормотала Марта, сама удивляясь, почему говорит правду первому встречному.

– Вот и договоренность. – В его голосе прозвучало удовлетворение человека, нашедшего последний пазл. – Значит, работа еще не закрыта. Вы не можете просто так уехать. А я заплачу вдвое. И бесплатный кофе. Каждое утро. Латте, капучино, раф – что угодно.

Прежде чем она успела опомниться, его рука молнией метнулась к ее пальцам, сжимавшим ключ от мастерской.

– Эй! – возмутилась она, но мужчина уже швырнул ключ на верстак, где тот с грустным лязгом скрылся в груде обрезков.

– Вам нужно всего лишь взглянуть на одну книгу, – тон внезапно смягчился, в нем появилась почти извиняющаяся нотка. – Один единственный взгляд профессионала. И если скажете, что это безнадежно или не по вашей части… Я лично отвезу вас на вокзал на своей машине. Честное слово.

Марта едва успевала переставлять ноги – незнакомец буквально тащил ее за руку по узкой, кривой улочке Верже, где первые солнечные лучи только начинали разогревать холодные камни мостовой. Разноцветная черепица крыш дымилась легким паром, а в маленьких окошках, словно в рамах, мелькали заспанные лица, выглядывающие из-за кружевных занавесок.

Толстый рыжий кот, растянувшись на теплом подоконнике, с ленивым любопытством проследил за ними одним глазом. Пожилой мужчина в заляпанном краской фартуке, поливая герань на балкончике, крикнул сверху:

– Кармель, ты хоть даму-то придерживай, а не тащи, как мешок с углем! Новая официантка? Тамару-то куда дел?

Но Кармель, не оборачиваясь, только отмахнулся свободной рукой и дернул притормозившую Марту с таким отчаяньем, что она едва не споткнулась о булыжник.

– Простите, – пробормотал он, чуть ослабив хватку, но, не отпуская ее. И крикнул, чуть приподняв голову: – Не время для шуток, Наум!

Они пролетели дальше еще пару поворотов таким же макаром – целеустремленный Кармель и спотыкающаяся за ним несчастная Марта. За очередным виражом навстречу им выпрыгнула маленькая кафешка с хлопающей вывеской «У Кармеля», видимо, совсем недавно сорвавшейся с одной петли. Они оказались в старом квартале, где брусчатка была отполирована тысячами ног, а по стенам домов вились плети плюща, образуя живые зеленые ковры. Из одного приоткрытого окошка на втором этаже доносились звуки старого вальса – кто-то неправильно, но с душой наигрывал на расстроенном пианино.

Кармель резко затормозил, и Марта врезалась ему в спину.

– Это тут…

Он так же отчаянно распахнул дверь, и улицу окутал, должно быть, многолетний аромат этого места – густой, как бархат, запах свежемолотого кофе, сладковатый дух прогретого молока, ванили и чего-то выпекаемого с яблоками и корицей. Все дышало простотой, теплом и гостеприимством, привычным для десятков постоянных посетителей.

Но сейчас это гостеприимство было как будто… воспоминанием?

В зале царила звенящая, неестественная тишина, нарушаемая лишь навязчивым тиканьем старых часов за стойкой. Ни единого клиента. Ни заспанного студента с ноутбуком, ни парочки, делящей круассан, ни привычной утренней суеты. На одном из столиков стояла нетронутая чашка капучино, на поверхности которого уже давно осела безжизненная пенка. На другом – раскрытая газета, брошенная так поспешно, что уголок ее намок от пролитого чего-то темного и теперь прилип к столешнице.

Словно все замерли на месте и испарились секунду назад.

Кармель, не обращая внимания на эту леденящую пустоту, провел ее мимо столиков.

– Сюда, – бросил он через плечо, и его голос гулко отозвался в непривычной тишине.

На полированной столешнице стойки, в луче света от витража, лежала книга. Толстая, в потертой коричневой коже, с облупившимся золотым тиснением на корешке: «Жалобы и предложения».

– Вот, – Кармель внезапно схватил первую попавшуюся салфетку и швырнул ее на книгу, словно пытаясь скрыть нечто постыдное. Жест выдавал не брезгливость, а беспомощность: он не знал, что делать, и это сводило его с ума.

Салфетка, шелестя, тут же съехала набок, ничего не желая скрывать.

Марта наклонилась и непроизвольно задержала дыхание.

Книга дышала.

И это не было метафорой. Обложка едва заметно, ритмично приподнималась и опускалась, как грудь спящего существа. Тонкие, пахнущие стариной страницы шелестели в наглухо закрытом помещении.

Но самым жутким было даже не это. С выцветших от времени слов чернила сочились живыми подтеками. Они скатывались по пергаменту вниз, оставляя за собой мокрые, расплывающиеся дорожки. Капли падали на столешницу, образуя крошечные темные лужицы.

– Она… плачет? – прошептала Марта, и голос ее сорвался от нелепости произнесенного вслух.

Кармель мрачно кивнул, сжав кулаки:

– Она тут сто лет лежала себе и лежала. А недавно я заметил свежие пятна на столешнице. Полез разбираться, откуда, тут… – Его палец, чуть дрогнув, ткнул в раскрытый разворот.

Среди привычных сетований («слишком сладкий капучино», «музыка громкая») зияли другие строки. Те самые, которые сочились чернилами. Они были выведены неровным, корявым почерком, будто рука писавшего билась в конвульсиях:

«Мне холодно».

«Почему никто не слышит?»

«Холодно!»

Последняя фраза была с яростью зачеркнута несколькими густыми штрихами, прорвавшими бумагу насквозь.

– А я-то что я могу с этим поделать? – голос Марты дрогнул, став выше от нарастающей паники. Она отдернула руку, будто боялась прикоснуться к раскаленному металлу. – Я реставрирую фолианты, спасаю их от времени, а не… не лечу плачущие книги! Это не моя работа!

– Это почерк Лизы, – проговорил Кармель, и его голос внезапно стал тихим и плоским, словно он выдавливал из себя признание. – Моей официантки. Она исчезла вчера. После того как… началось. Ну… Они называют это распустехой.

– Кто? – зачем-то спросила Марта, хотя ей следовало задать совсем другой вопрос. Вернее, очень много других вопросов.

– Все, – не стал вдаваться в подробности хозяин кафе. – У меня до сих пор ничего такого не случалось. Думал, придумывают. Но… То милые старички, каждое утро приходившие на чашку чая с яблочным штруделем, подрались, да так, что Скорую пришлось вызывать, то подмастерье братьев Коганов десертным ножиком до реанимации порезался. И ломается все: не успеваю чинить. Кафе опустело. А вчера и Лиза…

Где-то на кухне с тихим звенящим звуком упала ложка. И, словно это было сигналом, все ходики на стене – и большие деревянные, и маленькие медные – разом пробили час. Хотя их стрелки застыли под разными углами.

Марта отшатнулась, натыкаясь на стойку:

– Вы звонили этой вашей Лизе?

– У нее нет телефона, – развел руками Кармель.

– Как так? У кого в наше время нет телефона? Чушь какая-то.

– Вот так, – растерянно произнес хозяин кафе. – Сам не понимаю.