Она вернулась к книге, с удовольствием внимая осторожному лаканию за спиной. Через десять минут тишина заставила ее обернуться. Котенок, напившись, устроился прямо на стопке макулатуры в углу, свернувшись компактным рыжим колобком.

Страницы все так же не хотели разделяться, но Марта нашла старый пресс для бумаги, чтобы аккуратно разгладить разворот, и провозилась с ним до глубоких сумерек. Ее пальцы дрожали, глаза сливались с тьмой мастерской, где-то в тишине, насыщенной неясными тенями, спал приблудившийся котенок. И это делало ночь в чужом доме не такой отчаянной.

А ночью Марта проснулась от шума дождя и ощущения, что комната наполнена – не звуком, не светом, а чем-то неуловимым. Пространство пахло сначала от ее волос новым шампунем, а потом… таким… Нет, не незнакомым, а словно забытым.

Она резко села, отбрасывая одеяло. Темнота в комнате была плотной, бархатной, и только луна за окном лила на пол молочный, почти осязаемый свет.

Марта не потянулась к выключателю. Вместо этого она замерла, прислушиваясь к тишине, которая не была тишиной. Она вдыхала воздух – густеющий, тяжелый, словно насыщенный невидимыми частицами, как старый сироп.

И тогда она распознала запахи, сплетенные в этом странном коктейле:

Медь – не монетная, а та, что бывает после горячего тиснения на коже, с легким привкусом металла.

Воск – не уютный свечной, а плотный, печатный, с едва уловимой, горьковатой ноткой ладана.

И что-то еще… Вишневая смола! Терпкая, вяжущая, как старая масляная краска, забытая на палитре.

Воздух густел у лица – теплый, с нотами, которые она не могла назвать, но уже ненавидела за то, что они будили в ней тоску. И это казалось важным – как слово, которое вертится на языке, но не вспоминается.

Марта встала. Пол под босыми ногами был теплым, будто кто-то только что стоял здесь. А запах уходил, таял, как дым от только что потушенной свечи.

Холод паркета обжег ступни, когда она спустилась по лестнице в мастерскую. Дверь была приоткрыта – хотя она точно закрывала ее на ночь, особенно старательно после вечернего визита нежданного гостя, да еще подперла креслом.

Мастерская была пуста. На верстаке кругло блестело пятно лунного света – и в его центре лежало шило. И Марта снова точно помнила – вечером убирала его в ящик с инструментами.

Она подошла ближе. То же самое ощущение – нагретый кем-то до нее пол. Теплый в одном месте, будто кто-то стоял здесь несколько минут назад.

Запах усилился – теперь в нем было больше меди, меньше смолы, и что-то еще…

Фонарь, светящий с улицы в окно, качнулся от ветра, и пятно света пробежало по мастерской, выбирая важные детали, которые Марте стоило заметить.

На рабочем столе, где вечером она пыталась привести в порядок книгу жалоб, теперь аккуратно были разложены инструменты: костяной обрезной нож, шелковые нити для сшивки и свежие листы бумаги ручного литья.

Сама книга стояла в прессе, и даже издалека Марта почувствовала, что она изменилась. Кто-то начал реставрацию – и делал это профессионально.

Марта осторожно подошла и потрогала переплет – клей еще не высох. Значит, работали здесь совсем недавно.

Глава 5. Рыба, сплетни, паутинки

– Марта, не истери, – быстро сказала Рита. – Сделай глубокий вдох и выдох. Ты оставляла книгу в прессе?

– Да, но…

– Вот. Это главное. Ты просто «заспала» момент, когда проклеила корешок. И инструменты сама же и разложила уже в полусонном состоянии.

– Рита, я не страдаю склерозом, – с обидой сказала Марта, ощущая себя не столь уверенно, как мгновение назад. – У меня никак ничего не получалось, а тут кто-то… Подожди… А, нет, лучше я тебе потом перезвоню.

Марта кинулась к прессу. Осторожно вытащила жалобную книгу и аккуратно провела пальцем по верхнему срезу. Она до поздней ночи безуспешно пробовала разъединить скальпелем эти листы, «схватившиеся» между собой по краю, но кромка только крошилась.

Теперь же под пальцем шел гладкий рельеф отдельных страниц. Кто-то аккуратно «распустил блок»: прошелся острым ножом по сгибам, снял лишний клей и, похоже, даже обработал торцы, чтобы они снова дышали.

Марта раскрыла книгу наугад – листы перелистывались легко, шелестели сухо и чисто, будто и не были запаянным массивом.

– Такого не бывает… – пробормотала она.

И тут же подпрыгнула от звонкого стука в стекло. За окном, прищурившись на солнце, как ни в чем не бывало стоял подлый сосед. В одной руке он держал две еще сверкающие влагой рыбины, перевязанные бечевкой, в другой – жестяную кружку, из которой валил пар.

– Жива? – крикнул он сквозь стекло. – Открывай, гостинец принес.

Ошеломленная Марта механически откинула щеколду. Мужчина протянул ей рыбу.

– На уху. Свежайшая. Не бойся, я не отравлю. Вижу, небось, не позавтракала еще.

Марта пришла в себя:

– Эй, забирайте свою дурацкую рыбу и уходите.

– С чего это? – удивился сосед.

– Что – с чего?

– С чего рыба дурацкая? – Он посмотрел на нее своими светлыми, словно выцветшими глазами. В них не было ни любопытства, ни участия. Только безбрежное спокойствие. – Если с кореньями варить подольше, знаешь, какая уха наваристая получится? Ух ты, – Он кивнул на котенка, который все так же сладко дремал на стопке бумаги. – Значит, все-таки проник.

Рыжий потянулся, сонно мяукнул и тут же снова свернулся клубком, будто и не думал вставать.

– Вы его знаете? – спросила Марта, на минуту сменив гнев на милость. Но ни рыбу, ни чай так и не взяла. Не собиралась она варить уху – ни с кореньями, ни без. Эй-ей, – закричала она, увидев, что кружка с кипятком опасно накренилась над подоконником.

– Это Рыжий, его Егор за углом подкармливал, – кивнул сосед, возвращая кружку в безопасное положение. – В дом не разрешал, не знаю, может, аллергия у Егора на кошачью шерсть. Шлялся по притонам, бандит, вишь, как сладко отсыпается.

– Егор? – удивилась Марта и даже обернулась, словно проверяя, не спит ли где в мастерской пропавший хозяин, вернувшийся из похода по притонам.

– Тю-ю, Егор, – присвистнул сосед. – Рыжий, вот я про кого.

Наглая физиономия исчезла из окна, но радовалась Марта недолго – через минуту затарабанили в дверь. Пришлось открыть. Сосед окинул мастерскую беглым, но цепким взглядом, будто оценивал масштабы бедствия, и вошел.

– Эй, – не выдержала Марта, когда увидела, что он собирается положить скользкую рыбу прямо на край переплетного стола. – Только не сюда! Это рабочее место.

– Ладно-ладно, – сосед ухмыльнулся, переложив рыбу на перевернутый ящик. Запах мгновенно заполнил тесную мастерскую, перебив смолу и воск, которыми тянуло от книги. Сосед, будто нарочно, чуть встряхнул сниску, и по полу рассыпались рыбные брызги.

– Ну не серчай, – сказал он, даже не моргнув. – У меня привычка все на стол сразу кидать.

Он присел на табурет, бесцеремонно придвинув его к окну, и, будто ничего странного не происходило, сделал глоток из своей жестянки. Пар от чая завился в солнечном луче, ударил Марту в ноздри терпкой травой – в запахе чудилось что-то аптечное, жесткое, горькое. Чай не казался вкусным, скорее, лечебным.

Марта чувствовала, как у нее задрожали пальцы. Ей ужасно хотелось, чтобы он ушел, но не силком же выталкивать?

– Вижу, книгу Кармеля ты все-таки взялась чинить, – сказал сосед, словно не замечая молний из глаз, которые она в него кидала.

– С чего вы взяли?

– Так по воздуху тянет. Знаешь, когда клей свежий, в нем есть такой… звон. – Он прищурился, снова глотнул. – Ты, может, и привыкла, не замечаешь, а я вот слышу.

Она промолчала.

– Тут Август заходил, – степенно продолжил сосед. – Очень просит с его распустехой поторопиться. Сама понимаешь, единственное такси на весь Верже. Не дело это.

– Да с какой распустехой-то? – Марта, не выдержав, повысила голос. Спрашивать, что за отношение она имеет к единственному в Верже такси Августа, было еще бесполезнее.

– Такая синенькая, – с готовностью сообщил сосед. – Не знаю, куда ее Егор спрятал, только она точно синенькая. Джек Лондон, кажется. Да, точно, Август говорил – рассказы Джека Лондона.

Марта промолчала, здраво рассудив, что каждая ее реплика прибавляет проблем.

Сосед допил свой чай, поставил кружку на подоконник и встал.

– Смотри, девка, не тяни, – сказал он по пути к выходу. – Такси Августа никуда не поедет.

Марта взглянула на скользкие рыбины, оставленные на ящике, и передернулась.

– Постойте-ка! – Она, преодолев легкую брезгливость, решительно подцепила бечевку. Прохладная рыба отозвалась неприятным влажным шлепком. – Все-таки заберите вашу рыбу. Я… аллергик.

Сосед обернулся на пороге, скептически осмотрел ее с ног до головы.

– На окуня? – уточнил он с непроницаемым видом. – Впервые слышу.

Марта почувствовала, как горит лицо. Врала она всегда отвратительно.

– Нет. На… рыбную чешую. Страшная аллергия, – с преувеличенной осторожностью, двумя пальцами, протянула ему злополучную связку, стараясь не смотреть в стеклянные рыбьи глаза. – Вся покроюсь пятнами.

Он молча принял улов, не сводя с нее спокойного взгляда. В его молчании читалась бездна недоверия.

– Жаль, – наконец произнес он. – Уха хорошая была бы.

Развернулся и ушел, унося с собой два грустных окуня, болтавшихся в такт его шагам.

Когда за ним захлопнулась створка, Марта с облегчением выдохнула – и вдруг заметила на полу возле ящика темное мокрое пятно. Рыба все-таки успела оставить свой след.

Когда Марта наконец справилась с рыбным духом и следами недавнего разгрома, часы уже перевалили за полдень. На балконе Наума не было. Герань блестела после недавнего полива, но занавешенное окно отдавало неподвижной тишиной.

– Ну, Паскаль, язви тебя в коромысло, – раздалось за спиной.

Марта оглянулась – и первый, кого она увидела, был позавчерашний старичок с таксой. Сарделька на низких, неустойчивых лапках развалилась на асфальте, недвусмысленно намекая, что с места не тронется ни за какие блага мира.

Старик, почти присев на корточки, дергал поводок с видом человека, пытающегося в одиночку стронуть с места грузовую баржу. Контейнерную или наливную, без разницы.

– Прости, конечно, но ты – толстый, – ворчал он. – Понимаешь? Толстый! Тебе рекомендованы прогулки!

Такс издал печальный вздох, но с места не сдвинулся.

– Простите, – не удержалась Марта, подходя ближе. – Может, ему жарко?

Старик отпустил поводок и выпрямился, с хрустом разминая позвоночник.

– Жарко? – Он скептически посмотрел на Паскаля, который, почувствовав ослабление поводка, немедленно перекатился на спину, подставив солнцу круглое брюхо. – Ему не жарко, ему лень. У него порочная праздность в костях сидит, простите за выражение. Врач сказал – двигаться.

Он ткнул пальцем в сторону такса, который блаженно щурился, словно принимал солнечную ванну на курорте, а не валялся на влажном после ночного ливня асфальте.

– А ведь раньше кошек гонял, как порядочный пес, – продолжал ворчать старик, – а теперь – на, полюбуйся. Это он требует, чтобы я его на руках носил, протестует, потому что машина сломалась.

Марта присела около развалившейся на асфальте собаки, посмотрела снизу вверх на старичка:

– Погладить можно?

Старик только отчаянно махнул рукой. Он, видимо, не поощрял такое баловство разленившегося пса, но смирился с реальностью.

Шерстка Паскаля была гладкая и мягкая. Живое тепло билось в ладонь.

– Хороший, – сказала Марта. Если на весы ее предпочтений поставить кошку и собаку, собака бы перевесила. Впрочем, у нее никогда не было ни того, ни другого.

– Ленивый, – вздохнул старичок. – Хоть бы чуть в мать пошел, она у него подвижная и артистичная – чуть кто несколько аккордов возьмет на рояле, тут же подвывать начинает. А этот – в отца. Тот максимум хвостом в такт кипящей на плите кастрюле постукивал.