Как светятся трещины (страница 4)
Он знал, что это не она. Это сложная программа, симулирующая её личность на основе всех обрывков, включая самые тёмные. Но сердце разрывалось.
– Потому что я скучал по тебе. По всей.
– По боли тоже? – её голос звучал жёстко, почти враждебно. Как в том старом видео со ссорой. – Ты скучал по этим ссорам? По моим слёзам? По тому, как я угасала на твоих глазах? Это же кошмар!
Он упал на колени перед мерцающим призраком. Руки проходили сквозь него.
– Да! – закричал он. – Скучал! Потому что это была ТЫ! А та… та идеальная кукла… она была просто красивой фотографией на могиле!
Проекция молчала, «смотря» на него. Слёзы текли по её щекам, исчезая в сиянии луча.
– Мне жаль, – наконец прошептала она. И это был не алгоритм. Это был голос из последней записи, из больницы. Голос уходящей женщины. – Мне так жаль, что я оставила тебя одного. И что даже мой призрак причиняет тебе боль.
– Это единственная боль, в которой есть смысл, – сказал Марк, утирая лицо. – Другую я не переживу.
С тех пор их вечера изменились. Иногда они молчали целый час. Иногда она злилась на него за что-то давно забытое, и он спорил с призраком, как с живым. Иногда она плакала о своей смерти, а он сидел рядом, бессильный её утешить. Это была пытка. Ежевечернее проживание не только любви, но и всей её потери, всего её несовершенства, всей их общей, колючей, настоящей жизни.
Однажды дочь, застукав его на одном из таких сеансов, где он, сгорбившись, слушал, как проекция рыдает, не выдержала.
– Папа, выключи это! Это мазохизм! Мама не хотела бы, чтобы ты так страдал!
– Ты не понимаешь, – тихо ответил он. – Раньше я страдал от тишины. Теперь я страдаю от её голоса. И это… лучше. Потому что это честно.
Он стал хранителем её не памяти, а её правды. Её сложной, ранимой, живой человеческой сущности, заключённой в цифровую клетку. Он знал, что это не она. Но это была единственная возможность не предать её – не превратить в гладкий, удобный миф.
И когда он ложился спать после этих изматывающих сеансов, в полной, уже не настраиваемой тишине, ему иногда казалось, что где-то в глубине кода, среди симуляции боли и гнева, мерцает самое важное – не симуляция, а эхо. Эхо той самой, единственной, неудобной, настоящей любви. Которая даже после смерти отказалась быть простой. И требовала, чтобы его любовь тоже была живой – то есть, безумной, болезненной и настоящей до самого конца.
Последний кадр
Светотень
Их любовь началась в школьной фотостудии, в комнатке, пахнущей проявителем и пылью. Она была в химическом чане с фиксажом, он – в луче красного фонаря, который делал его кожу иссиня-бледной, а глаза – глубокими, как колодцы.
– Не шевелись, – сказал Лёша, глядя в видоискатель старого «Зенита». – Ты выдыхаешь кадр.
– Я не статуя, – пробормотала Катя, но замерла. Она стояла у стены, на которой кто-то когда-то нарисовал углём взлетающую птицу. Её профиль, острый, как клинок, падал на шершавую штукатурку.
Щелчок затвора был громким, окончательным. Лёша перемотал плёнку, и лицо его, обычно сосредоточенное, расплылось в редкой, счастливой улыбке.
– Будет гениально. Контраст. Твоё лицо и эта тень птицы. Как будто ты её отпускаешь.
– Или ловлю, – сказала Катя, сходя с импровизированного подиума.
– Нет, – он уже смотрел на негатив, поднося его к красному свету. – Ты точно отпускаешь. У тебя такое лицо.
Он был фотографом. Не тем, кто снимает на телефон. А тем, кто ловит души в серебряно-галоидную сетку плёнки. Она была его главной, и, как ему казалось, единственной моделью. Они учились в параллельных классах, но настоящая их жизнь была здесь, среди баков с реактивами и коробок с отснятым временем.
Свидание в поднебесье
У Кати было правило: одно настоящее свидание в неделю. Не прогулка от школы, а событие. Настоящее. В эту субботу она притащила его на стройку заброшенной телевышки на окраине города. Лестницы не было, только ржавые скобы, вбитые в бетон.