Так и сидит, всю дорогу глядя в окно, – я то и дело искоса бросаю на нее взгляд, но лишь подъехав к ее дому и заглушив мотор, понимаю, что Маша уже давным-давно спит. Осторожно трогаю ее за плечо, на что она недовольно им дергает и что-то ворчит. Выхожу из машины, беру с заднего сиденья ее сумочку и нахожу ключи от квартиры. Оглядываю дверь в подъезд, прикидывая, чем бы можно ее подпереть. На скамейке у подъезда сидит какая-то бабка, завернутая в безразмерный пуховик явно с чужого плеча, потому что мужской, и что-то высматривает, поглядывая в сторону выезда со двора.

– Вы двери не подержите?

– Отчего бы не подержать? – отзывается вполне добродушно и без лишних вопросов держит дверь, а я бережно подхватываю спящую Машу на руки. Тяжеленькая. Я еще когда в машину ее усаживал, это почувствовал. Не то чтобы я слабак, просто по виду она весит не больше пачки сигарет. Но нет. Мышцы на руках и спине приятно напрягаются, пока несу ее к двери, и вот тут бабка оживляется, – Машенька! – охает, – случилось что? Плохо стало?

– Нормально с ней все. Уснула просто.

– Ох, беда-беда. Совсем загнала себя девочка. Уж сколько я ей говорила, что нельзя так работать, – причитает, поднимаясь вперед меня на второй этаж, и останавливается у матовой темно-серой двери, – давай ключи, я открою, – заходит в квартиру и скидывает широкие резиновые сапоги, – ты подержи ее пока. Я диван расстелю.

Бабка идет через квадратный коридор в комнату, судя по всему, единственную в квартире, и чем-то там гремит, продолжая причитать, а я аккуратно опускаюсь на банкетку в прихожей, усаживая малютку себе на колени. Это чудо так и спит. Чуть ерзает, удобнее устраивая голову на моем плече, снова ерзает и утыкается носом в шею, делая глубокий шумный вдох. Задерживает дыхание и медленно выдыхает, отчего по коже на шее расползаются мурашки. Придерживаю ее голову ладонью, чтобы сделала так еще, а потом осторожно откидываю назад себе на руку и касаюсь ее губ своими. На ощупь и правда очень мягкие. Еще теплые и нежные. Раздвигаю их кончиком языка, девочка в ответ слегка приоткрывает рот, и я проталкиваю в него свой язык. Ммм… Охуеть какая она сладкая. Как ириска, которые я обожал в детстве. Помню, как любил подолгу держать эти ириски во рту, неторопливо раскатывая на языке их карамельный вкус. Маша такая же вкусная. И такая же гладкая. Горячая. Вяло отвечает на мой поцелуй и при этом продолжает спать. Слабо ворочает своим маленьким язычком, который я медленно не спеша вылизываю, и тихонечко постанывает.

– Так приятно… – еле слышно шепчет, когда кладу ее голову обратно себе на плечо.

– Ну иди, укладывай ее, – командует бабка, выходя из комнаты, – я диван расстелила, – и ждет в прихожей, пока я несу Машу к разложенному у стены дивану, стаскиваю с нее куртку, ботинки и укрываю одеялом, – ключи я завтра ей передам, – демонстрирует мне связку, когда выхожу обратно и вешаю маленькую черную курточку на крючок.

– Сейчас. Мне там еще принести кое-что нужно.

Я спускаюсь вниз, беру коробки с пирожными и цветы и возвращаюсь обратно. Несу все это в кухню, бросаю цветы на стол и открываю холодильник, чтобы убрать коробки. И этим она собиралась ужинать? Верчу в пальцах упаковку готового обеда из супермаркета и отбрасываю обратно на полку.

– Иди уже. Я цветочки в воду поставлю, потом дверь закрою, – выпроваживает меня бабка, входя в кухню следом.

Думает, если я тут без ее присмотра останусь, пристроюсь рядом со спящей Машей.

Правильно думает.

Глава 5

Максим

– Что-нибудь еще, Максим Алексеевич?

– Пепелку поменяй.

Та, что на столе, уже похожа на ежа. Здесь так-то нельзя курить. Но это мой клуб. Мне можно. Я и за столиком этим всегда сижу, потому что тут вытяжка хорошая. Раньше с Богданом частенько сидели. Теперь один сижу. Богдан изредка приезжает, поковыряется в бумажках у себя в кабинете и сваливает. Он вообще признает только тот бизнес, который можно увидеть и потрогать. Простой, понятный и наглядный. Да что там говорить. Он выручку-то в виде тонны бумажек в сейфе хранит. Но «Пульсом» заниматься и мне нравится. Это альма-матер. Чрево. Обитель. Цветочный, мать его, горшок, в котором выросли и расцвели наши первые деньги. Здесь мы всегда и работали, и отдыхали. Поначалу жили вообще. Девок снимали наперегонки. Даже на бабки иногда забивались. А бывало, и одну на двоих. Теперь у Богдана есть, где выгуливать своего удава на постоянной основе, а я сижу. Тут. За столиком. Мне нужно куда-то хоть немного выпустить пар, поскольку по ощущениям еще немного и меня разорвет. Народу сегодня полный зал, так что проблем с выбором быть не должно.

Вон та вроде ничего. Блондинка у бара. Хотя нет. Волосы явно крашеные и завиваются не сами по себе, а закручены спиральками с помощью какой-нибудь бабской приблуды. Вон у той натуральные, но жопа как дирижабль и ноги… короткие какие-то. А у той вот длинные. Грудь ничего такая… Рыжая. Фу.

Достаю телефон и открываю страничку Маши в соцсетях. Вот у нее все как надо. Тут она со спины. Стоит на берегу какого-то озера и смотрит на горизонт. Ставим сердечко. Вот тут сидит на здоровенном черном мотоцикле в джинсовой курточке и черных обтягивающих лосинах. Это с кем она, интересно, каталась? Но красивая. Изящный прогиб в пояснице, оттопыренная круглая попка и согнутая в колене стройная спортивная ножка с заметной даже через ткань лосин линией сечения. Ставим сердечко. Тут она стоит в длинном светло-зеленом платье в пол у высокой белой колонны. Тонкая талия, рассыпавшиеся по плечам золотистые волосы, легкая улыбка на пухлых капризных губах. Ставим сердечко. Вот тут она в вязаном свитере под горло и синих джинсах, скрестив ноги, сидит на траве в окружении каких-то детей и…

Телефон из моей руки куда-то исчезает, и только когда поворачиваю голову, замечаю, что рядом со мной, оказывается, сидит Богдан. Держа в руках мой телефон, задумчиво смотрит на экран.

– Красивая, – заключает спустя несколько секунд, возвращая мне телефон, – да только я ее знаю. Она с Мирой вместе в цветочном работает.

Удивил, ага. Я ее, едва только увидел, прямо там, в этом цветочном, чуть не нагнул.

Забираю у него телефон, мажу мимо кармана, поднимаю с пола, плюхаюсь обратно на диван, со второй попытки убираю телефон, достаю обратно, потому что забыл поставить сердечко, снова убираю и беру со столика стакан.

– Я ее поцеловал, – сразу обрисовываю ему масштаб случившегося пиздеца.

Богдан молча усмехается. Понял.

– И как? Понравилось?

– Как будто сдох и в раю побывал.

– А ей?

– А она спала.

– Она спала, пока ты ее целовал?

– Ага. Заебалась потому что. И потому что я заебал, – делаю глоток и с удивлением замечаю, что пытаюсь пить из пустого стакана. Ставлю стакан обратно на стол, беру бутылку, сую горлышком в стакан, но большая часть темно-коричневой жидкости все равно почему-то проливается на стол. Похер, – слушай, Богдан, сними мне какую-нибудь похожую, а? Я не нашел. Тут сегодня ни одной телки нормальной. Одни уродины какие-то… а у меня яйца узлом скрутило… по-моему, даже стоит до сих пор.

Богдан тяжко вздыхает.

– Давай-ка я лучше домой тебя отвезу.

Отбирает у меня стакан, из которого я только что облил рубашку, встает и хватает меня под руку, помогая подняться. И лишь в этот момент я понимаю, что бухой просто в говнище. Это ж сколько я выжрал?

– Бутылку почти высосал.

– Я что, это вслух спросил?

– Иди давай, – беззлобно приказывает Богдан, закидывая мою руку себе на плечо.

– Слушай, Богдан, мне трахнуть кого-нибудь надо. А то не отпускает.

– Теперь и не отпустит, – хмыкает Богдан, сгружая меня на переднее сиденье своей тачки. Хоть убей не помню, как мы до нее дошли. И когда я успел так нажраться?

– Богдан, слушай, это херня какая-то. У меня даже в пятнадцать так не стоял. Я к такому не привык. И что делать теперь, а?

– То же, что в этом случае делают в пятнадцать, – усмехается, выворачивая со стоянки.

– Ты будто не знаешь, что я в таком случае делал, когда мне было пятнадцать. Ты со мной, кстати, делал. Бля, Богдан, я, кажется, сиденье тебе прожег.

– Тебе кто вообще курить тут разрешал?

– Да ладно. Купишь новое. Или машину нормальную купи. Как ты в ней ездишь, а? Она же разгоняется как корова беременная…

Богдан тяжко вздыхает. Устал от моего пиздежа. Наверное, мысленно он уже дома, Миру свою трахает. Хороший он мужик. Богдан. Может, и правда этому увальню наконец-то повезло. Я был бы только рад, если это действительно так.

***

Высокий худой черноволосый подросток поднялся по нескольким выщербленным ступеням и с пару секунд изучал синюю табличку справа от тяжелой серой металлической двери. Принадлежность здания к спортивным учреждениям ничего другого, кроме этой таблички с мелкими белыми буквами, больше не выдавало. Разве что, если обойти двухэтажные каменные стены, на заднем дворе можно было обнаружить стадион с вытоптанными беговыми дорожками и расположенные чуть поодаль турники, брусья и рукоходы, в этот довольно поздний час одиноко чернеющие в вечерних сумерках.

– Куда? – строго одернул седой старик-вахтер, сидящий за облупившимся лакированным столом на входе.

– К Бояринову, – хмуро обронил подросток.

– Обожди, – старик послюнявил пальцы, на что черноволосый брезгливо поморщился, и перевернул засаленный лист внутри толстой картонной обложки.

– Четвертый зал. Сейчас налево пойдешь, там в середине коридора увидишь табличка на двери.

Зал для тренировок почти ничем не отличался от тех, что бывают в общеобразовательных школах, давно не видевших ремонта: выкрашенный коричневой краской деревянный пол, низкие, тоже деревянные, скамейки вдоль одной из стен, наваленные горой в углу маты и шведская стенка. Не хватало только козлов и баскетбольных корзин, зато здесь были четыре огороженных тремя рядами канатов квадрата.

Внутри ближайшего из них перед группой ребят красовался всклокоченный брюнет в белой майке и сине-зеленых широких шортах: судя по тому, как на каждую его реплику компания реагировала громким гоготом, этот тут заводила.

Другая часть ребят стояла обособленной группкой ближе к углу, заваленному матами, тихо переговариваясь, на низкой деревянной скамейке неподалеку от ринга сидел массивного телосложения хмурый русоволосый здоровяк, с ленивым безразличием наблюдавший за выкрутасами брюнета, который обернулся на звук падающего на скамейку рюкзака.

– Ты! – ткнул в черноволосого пальцем и коротко и просто добавил, – ты мне не нравишься.

Черноволосый отпихнул рюкзак, выпрямился и, пристально глядя в глаза брюнету, жестко усмехнулся.

– Педики нынче привередливые стали.

Гул голосов в зале мгновенно стих. Рядом стоящие парни около ринга переглянулись с предвкушением. Те, что стояли в стороне у матов, – с беспокойством. Тушенка на скамейке лениво зевнул. В лицо черноволосому прилетела пара боксерских перчаток.

– Тебе пиздец, глиста.

Черноволосый поймал перчатки и задумчиво повертел в руках. Он хорошо ознакомился с правилами: никаких драк вне тренировок – за это исключали. Учитывая, что его еще и не приняли, перспектива дерьмовая.

– Зассал? – подначил всклокоченный, – все равно без парочки переломов домой не вернешься.

Черноволосый еще с пару секунд вертел в руках перчатки и решительно перемахнул через канаты.

После первого же удара – упал. Со всех сторон полетели задорный свист и улюлюканье. Вытер уголок губы тыльной стороной предплечья и встал. Несколько ударов – и снова упал на настил. Снова вытер уголок губы тыльной стороной предплечья и снова встал. Кто-то удивленно присвистнул. В третий раз черноволосый вставал, покачиваясь и держась рукой за канаты вокруг ринга.

– Это что здесь происходит?! – прогремел грозный голос, и все разом обернулись на рослого мужчину черном спортивном костюме и с висящим на шее свистком, – Прохоров! Тебе предупреждений мало было?

– Да разминаемся просто, Дмитрий Сергеевич, – отозвался всклокоченный, вальяжно привалившись к канатам.

– А новенького в качестве снаряда используете? – тренер перевел взгляд на черноволосого, – парень, ты как?

– Нормально, – сухо отрезал подросток, оглядываясь по сторонам и ища взглядом, куда бы сплюнуть скопившуюся во рту кровь, – разминались просто, – кровь проглотил.

– Фамилия.