Как сейчас помню, как писала название маркером на пластиковой табличке, когда открывала свою первую точку, потому что задержали доставку вывески. У меня были небольшие накопления после продажи комнаты в коммуналке, доставшейся от бабушки. Слишком мало, некоторую сумму даже пришлось брать в кредит, влезать в долги. Было очень тяжело. А я все равно рискнула.

Зато теперь у меня сайт, логотип, сотрудники, партнёры. Спасибо моей мамочке, которая сорвалась с другого конца страны, чтобы помочь с малышкой, а также дружелюбной соседке, пока я ночами стояла у аппарата и месила тесто. Всё ради этого момента, чтобы просто выдохнуть и впервые за долгое время позволить себе море, солнце и дочку, смеющуюся без причины.

И вот я здесь, с чемоданом и этим золотистым светом вокруг. Всё идеально. Почти.

Ева тянет меня за рукав.

– Мам, а можно я сама посмотрю, что тут есть? Я далеко не пойду! – глаза блестят, как у котёнка.

– Только в пределах холла, слышишь? – улыбаюсь. – И никуда без меня.

Ева кивает так серьёзно, что я сдаюсь. Потом поворачиваюсь к стойке, достаю паспорт, документы, оформляю заселение. Девушка со значком администратора любезно улыбается, спрашивает номер брони. И всё идёт спокойно до того момента, пока где‑то сбоку не раздаётся визгливый голос:

– Эй! А ну брысь отсюда, попрошайка! Как тебя вообще сюда впустили?!

Я замираю. Сердце мгновенно начинает стучать быстрее. Поворачиваюсь и вижу, как возле автомата с игрушками стоит моя Ева. Крохотная, растерянная. А напротив неё блондинка с нарощенными ресницами и перекачанными губами, одетая с иголочки. В руке маленькая брендовая сумочка с логотипом.

Материнский инстинкт включается сиюминутно.

– Что происходит?! – подхожу, нет, буквально подлетаю к девице, стараясь не сорваться на крик.

– Эта малявка, – блондинка делает ударение на каждом слове. – Клянчит у меня деньги! Просит дать монетку! Может вы объясните ребёнку, что попрошайничать – это позор? Приличное место, а такие люди…

Стерва скользит по мне оценивающим взглядом.

Я в лёгком сарафане, волосы слегка растрёпаны после дороги, вид уставший, но ухоженный. И всё равно чувствую, как внутри рождается неприятное ощущение, будто меня меряют взглядом, ищут изъян.

– Ева? – я поворачиваюсь к дочке, потому что в первую очередь я хочу услышать её версию событий. – Что произошло?

– Мам, – Ева всхлипывает. – Я просто хотела попросить монетку для попрыгунчика. Я думала, что чужая тётя даст, а мы потом ей вернём…

Я прикрываю глаза на секунду. Господи, ну конечно. Автомат, монетки… Просто детская логика.

– Боже, Ева, – протяжно вздыхаю, стараясь не рассмеяться и не расплакаться одновременно. – Надо было просто подождать, пока я подойду.

Блондинка закатывает глаза.

– Воспитание – это не про вас, видимо, да? – произносит она сквозь холодную усмешку. – Ребёнок клянчит деньги у незнакомцев, мать оправдывает. И всё это в пятизвёздочном отеле. Замечательно.

Я уже хочу отрезать ей что‑нибудь резкое, как вдруг за её спиной появляется знакомый силуэт. Голос, который я бы узнала из тысячи, даже если бы не слышала его целую вечность.

– Крис, идём, – спокойно произносит он.

Мир вокруг будто замирает. Я поднимаю глаза… И вижу Артёма. Всё внутри холодеет. Воздуха будто не хватает. Он стоит всего в нескольких шагах, в белой рубашке с расстегнутыми пуговицами сверху, кожа загорелая, волосы чуть длиннее, чем раньше, и взгляд… Тот самый, от которого когда‑то всё начиналось и всё рухнуло. Только теперь в этом взгляде нет узнавания…

Пока нет. Он просто идёт к той женщине, к этой самой Крис, и я понимаю: черт возьми, да это же она. Вот почему эта дрянь изначально показалась мне смутно знакомой.

Та самая блондинка на вокзале, в норковой шубе, улыбающаяся ему, когда я как дура стояла с фонтаном из воздушных шаров. Картина, застывшая где‑то в памяти, вдруг оживает до мельчайших деталей.

Артём замечает меня. Резко останавливается в нескольких шагах. Его взгляд падает сначала на меня, потом на… Еву. Затем снова на меня. И опять на Еву.

– Мам… – тянет меня за руку дочь. – Мама, это же он! – глаза малышки широко распахнуты от восторга. – Мама, это же мой папа! Я узнала его! Это он был на той фотографии, которую ты мне показывала! Правда, мама? Этот дядя мой папа?

Глава 6

Инна

Я будто проваливаюсь внутрь себя. Всё вокруг расплывается, звуки приглушаются, в ушах стоит гул. Ритм такой рваный, будто бы где‑то внутри меня барабан, отбивающий панику.

Ева помнит.

Ту самую фотографию, где мы с Артёмом стоим рядом. Молодые, счастливые и беззаботные. Лето, мороженое, луч солнца в волосах…

Когда дочка случайно нашла ту старую фотографию и спросила, кто этот мужчина рядом со мной, я тогда растерялась.

– Мама, так вот он, мой папа? Я не смогла соврать.

– Да, солнышко. Он просто… Живёт далеко, очень далеко, и пока не может приехать.

Банальная отговорка. Глупая. Но мне казалось правильной. Я не хотела лгать, просто не знала, как иначе объяснить, почему рядом нет человека, который должен быть самым главным в её жизни.

И вот теперь…

Родной отец Евы стоит в трёх шагах от нас.

Мир будто замирает. Секунда, и она превращается в вечность. Я чувствую, как Ева сильнее сжимает мою ладонь. Её маленькие пальчики дрожат, а мой живот сводит от комка паники, боли, тоски и воспоминаний.

Артём.

Он смотрит прямо на меня, совершенно растерянный. Я ловлю его взгляд и будто падаю в него. В его зрачках мелькает вспышка узнавания.

Вижу, как движение его руки, сжимавшей плечо блондинки, становится замедленным, почти неловким. Пальцы разжимаются. Он опускает руку, и в лице что‑то ломается.

Бывший снова сверлит меня взглядом, потом Еву. Я почти физически чувствую, как его взгляд цепляется за черты лица малышки.

Понимает.

Смотрит обратно на меня. В этом взгляде всё. И недоумение, и боль, и страх, и растерянность. И безмолвный вопрос:

«Серьезно? Это правда… моя дочь?»

Мой грудь сдавливает так, будто кто‑то сжимает сердце рукой. Воздуха не хватает.

Ева, не понимая, что происходит, прижимается ближе. И тут прорезается голос блондинки.

– Боже, да ваша дочь совсем не в себе! Что она несёт?! – тон визгливый, режет слух, как ножом по стеклу.

Моргаю, возвращаясь в реальность. Звук этого голоса выдёргивает из ступора.

Её лицо – идеально накрашенное, с выведенными стрелками, губы алые, холодная ухмылка. Стерва слегка наклоняет подбородок, сжимая в пальцах сумку, смотрит на меня сверху вниз. Как будто я всего лишь пыль. Как будто она – законная хозяйка этого мужчины, а я лишь случайность из прошлого.

Что‑то щёлкает во мне. Я хочу ее стереть в порошок. Но держусь. – Ещё хоть одно слово про мою дочь, – произношу тихо, но так,

что каждый звук был отчетливо слышен.

Делаю шаг вперёд. Её ухмылка медленно спадает с лица. Поднимаю руку и указываю пальцем дряни прямо в лицо.

– Ещё одно, только попробуй, – продолжаю, чувствуя, как голос становится низким, почти металлическим. – И я выцарапаю тебе твои глаза. А потом займусь волосами. Обещаю. Один рывок, и твой шикарный блонд окажется в моих руках.

Стерва мгновенно бледнеет. Улыбка застывает, будто нарисованная.

Чувствую, как из‑под кожи будто бы вырывается кто‑то другой. Не та Инна, что всегда старалась быть сдержанной и спокойной. Нет. Это та, которая терпела. Молчала. Сжимала зубы, когда уходила из собственного дома с разбитым сердцем и преданной душой, потому что муж променял её на глупую интрижку…

А теперь – вот она. Стоит, ухмыляется, трогает плечо Артёма, как будто метит его. Демонстративно. А бывший… Смотрит. И молчит. Не спорит, не защищает свою пассию, и на этом спасибо.

– Ненормальная, – выдыхает Крис, а в голосе дрожание. Да. Боится. Чувствуется.

Глаза бегают, пальцы хватаются за ремешок сумочки. Выпрямляюсь, провожу рукой по волосам, собирая себя обратно.

Ощущаю дрожь в пальцах и стараюсь не выдать, как руки трясутся.

– Ева, пойдём, – говорю мягко, будто ничего не произошло, будто сердце не клокочет болью, а дыхание не сбивается. – Пойдём, найдём наш номер, ладно?

– Но мама… – тихо тянет малышка, оборачиваясь через плечо. Её глаза ещё полны детского восторга, смешанного с непониманием. Она ищет подтверждения тому, что увидела. И мне больно от этого взгляда, слишком честного, слишком прямого.

Я чуть сильнее сжимаю её ладошку, стараясь не дрожать.

– Почему мы уходим? А как же па… – начинает она, но я обрываю, слишком резко, почти криком:

– Ева, ты обозналась! Ясно?!

Мой голос звенит, будто лопнула струна. Девочка вздрагивает. Её губы начинают дрожать, глаза расширяются, а на ресницах появляется первая блестящая слеза. Она кивает, даже не пытаясь перечить. Сердце болезненно сжимается. Я чувствую, как сама разбиваю что‑то хрупкое, нежное, как своими словами отнимаю у дочки ту маленькую надежду, что только‑только родилась. Но по‑другому нельзя. Я должна защищать нас обеих.

Артём всё ещё смотрит. Спиной чувствую. Между нами будто натянулась тонкая нить – почти невидимая, но я ощущаю её каждой клеткой. Она дрожит, вибрирует, будто вот-вот оборвётся окончательно.

Зачем?

Зачем именно сейчас? Когда я наконец научилась дышать без него, не вспоминать каждую ночь, когда отпустила?!

Почему судьба тянет его снова в мою жизнь, в самый тот момент, когда я поверила, что прошлое меня больше не догонит?

Каждый шаг отдаётся в груди биением. Воздух тяжелый, будто пахнет прошлым. Тем, от которого я убегала все эти годы.

И вдруг за спиной: – Инна?..

Мир замирает. Голос Артёма такой тихий и растерянный, почти нежный. Этот звук бьёт по памяти. Всё внутри обрывается.

Но я не поворачиваюсь. Не могу. Просто делаю шаг. Ещё один. И ещё.

Кажется, что время замедляется, расползается между вчера и сегодня, между теми, кем мы были, и теми, кем стали. Это уже не он и не я из прошлого, а чужие люди, встретившиеся на изломе. И всё же внутри живёт то же чувство, от которого невозможно убежать.

Хватаю с полки ключи от номера, машинально благодарю девушку на ресепшене. Рука дрожит.

В другую хватаю чемодан и быстрым шагом почти бегу к лифту, таща за собой Еву, будто от этого зависит наша с ней жизнь. Позади слышится снова:

– Инна…

– Мама, – тихо тянет Ева, поднимая на меня глаза. – А почему он знает твоё имя?

Мир качается. Грудь сжимает. Не знаю, что ответить. Меня всю трясёт, дыхание сбивается, внутри как будто шторм. Что сказать дочери, чтобы не разрушить привычный мир, чтобы не обидеть, не причинить ей ту боль, что когда-то пережила я сама?

– Пойдём, милая… – всё, что могу выдавить из себя. Голос едва не срывается. Ускоряю шаг, изо всех сил тяну дочь к лифту.

Двери открываются, и я буквально вталкиваю нас внутрь. Створки начинают медленно закрываться, и в тот миг я снова вижу его. Артёма, который не успевает за нами. Его взгляд полон замешательства и какой-то тихой, прожигающей боли.

Лифт трогается. Пространство сжимается в узкую коробку, где только мы вдвоём: я и моя растерянная, напуганная девочка.

– Мам, а почему этот дядя называет тебя по имени? – снова спрашивает она, ловя мой взгляд. – Ты с ним поссорилась? Потому что он… Он нас бросил?

Глава 7

Инна

Воздух становится вязким, как кисель. Мгновение, и я уже отвожу взгляд, втягиваю воздух, стараюсь говорить ровно:

– Ева, ты обозналась. Это просто похожий мужчина. Бывает такое, совпадения случаются.

Она хмурится, и в этот момент так… Похожа на него. Желудок сводит спазмом.

– Но мама… На той фотографии ведь правда был он! Или может это его двойник? Такое ведь бывает? Я видела как-то в мультике! – Ева упрямо глядит на меня своими огромными глазами, и от этого взгляда у меня в груди будто ножом полоснули.

– Это просто другой человек, солнышко, – выдавливаю я. – Правда.

Она опускает плечи, подбородок дрожит.

Мне кажется, что я слышу, как в ней что‑то ломается. Такая малышка, и уже чувствует ложь.