Учительница строгого режима (страница 4)
Он вёл машину уверенно, плавно перестраиваясь из ряда в ряд. Мы молчали. Музыка не играла. Он не пытался заполнить тишину пустой болтовнёй. В этом была его утончённость. И абсолютная, леденящая пустота.
– Вам сюда? – наконец спросил он, останавливаясь у моего дома.
– Да. Спасибо. Было очень приятно, – автоматически соврала я.
Он улыбнулся своей идеальной улыбкой.
– Взаимно, Марина Арнольдовна. Вы прекрасная собеседница. Позвольте…
Он вышел из машины, чтобы открыть мне дверь. Галантно. Безупречно. Холодно.
Он не пытался меня поцеловать. Даже не коснулся руки. Мы просто обменялись кивками, и он уехал, растворившись в ночном потоке машин.
Я поднялась в свою квартиру. Ключ повернулся в замке с тихим, знакомым щелчком.
Включила свет.
Идеальный порядок и чистота. Книги на полках выстроены по алфавиту. Подушки на диване симметричны. На кухонной столешнице нет ни пятнышка, ни крошки. Даже воздух казался неподвижным, застывшим.
Я сбросила туфли, поставила их в шкаф ровно, носок к носку. Повесила платье на вешалку. Умылась. Всё – как по ритуалу. Как всегда.
Тишина.
Она была такой громкой после шума ресторана. Она давила на уши. Я прошла в гостиную и села на диван, стараясь не нарушить безупречную линию подушек.
Мои глаза упали на стену, где висели дипломы и грамоты в строгих чёрных рамках. «За вклад в образование». «Лучший учитель года». «За высокие показатели успеваемости». Они висели ровно, как солдаты в строю.
И вдруг меня охватило такое острое, такое физическое чувство одиночества, что я обхватила себя за плечи. В этой идеальной, стерильной чистоте не было жизни. Не было ни намёка на хаос, на неожиданность, на спонтанность. Ни одной вещи не лежало не на своём месте. Ни один звук не нарушал мёртвую тишину.
Я вспомнила разгромленный класс после Медведева. Вспомнила его яростные, живые глаза. Вспомнила его отца – неловкого, растерянного, но… настоящего. С сединой на висках и следами усталости вокруг глаз. С тем, как он сгорбился сегодня под градом моих упрёков, но во взгляде оставалась какая-то искорка. Искра, которую не задуть.
Антон Борисов был идеальным. Умным, утончённым, успешным. Таким, каким я всегда хотела видеть мужчину рядом.
Но почему тогда сейчас, в моей идеальной, холодной квартире, мне так тоскливо? Почему его безупречные манеры и отточенные фразы вызывали лишь желание сбежать?
Я подошла к окну и посмотрела на тёплые огни в окнах других домов. Где-то там были семьи. Шум, гам, беспорядок. Дети, которые не слушаются. Мужья, которые разбрасывают носки. Жизнь.
А у меня – тикающие настенные часы, безупречный порядок и холодная, нетронутая сторона кровати.
Я потушила свет и осталась стоять в темноте, глядя на отражение одинокой женщины в тёмном окне. Идеальной. Правильной. Совершенно несчастной.
И впервые за долгие годы по моей щеке, вопреки всем правилам самоконтроля, скатилась предательская, незапланированная слеза. Она упала на идеально чистый паркет и исчезла, не оставив следа.
7. Марина
Дом Медведевых находился в элитном районе, что говорило о том, что они не бедствуют. Снаружи он казался ничем ни примечательным, посмотрим, что внутри.
Дверь открыл сам Павел Андреевич, с неестественно радостным выражением лица и в фартуке с надписью «Главный по макаронам», который ладно сидел на его внушительной, мощной фигуре. За ним тут же возник Даниил. Мальчик почему-то был в костюме, как будто у него сегодня линейка, и с мокрыми, прилизанными на пробор волосами. Он смотрел на меня с таким напряжённым ожиданием, будто я была не учительницей, а инспектором, пришедшей с проверкой.
– Марина Арнольдовна! Проходите, проходите, будьте как дома! – бросил Павел слишком громким и бодрым голосом, словно был рад меня видеть.
Я прекрасно понимала, что никто не хочет, чтобы к ним домой приходили посторонние люди и совали свой нос в их личную жизнь. Немного неуверенно я переступила порог и замерла.
Приятный запах еды смешивался с каким-то ядрёным химическим освежителем воздуха с ароматом «Морской бриз». В гостиной, судя по всему, был наведён поспешный порядок: под диваном угадывался бугор из сметённого туда хлама, а стопка книг на журнальном столике угрожающе накренилась.