Случалось ему в детстве перепутать сахарные головы да облизать ту, что с отравой, – с посудиной потом не одни сутки обнимался. С тех пор усвоил накрепко, как эта дрянь обманчива: на вид не отличишь, на вкус тем более. А все мерзкая мошка, что на западе встречается. Она в соке освеги размножается, а когда тот вываривают, чтобы получился сахар, яйца паскудной твари отравляют целый чан. Но люди-то скотины хитрые, и всякой дряни применение найдут – и этой вот взялись травить всякую гнусь, от мух до комаров. Крылатой погани хватает тронуть разведенный в воде сахар, чтобы помереть… Кому, кроме еретиков, пришло бы в голову доброго рыцаря таким кормить?

– Ну а из наших, из Лиесских, есть кто среди этих выживших? – спросил он, чтобы перестать об этом думать.

– Я слышал, Ге́ртвиг, но поди пойми – все разное болтают.

– А было бы неплохо, если б он… – заметил Йотван.

Он его знал. Мальчишке было, может, с восемнадцать, когда началась война, – теперь, выходит, года так двадцать четыре должно быть. Когда он уходил, жену оставил и сынишку совсем мелкого – первенец удался на радость молодому папочке. Неплохо будет девке с сыном все же мужа получить назад – пусть и увечный, только всяко лучше сгинувшего в плену в собственной блевотине.

Под болтовню он даже не заметил, как до чистых стенок выскреб миску. Пива хлебнул да вспомнил вдруг:

– Кстати, о вершнигах… Я по пути сюда прикончил одного. Поскольку без отряда был да с этой вот, – он кивнул на девчонку на бревне, – то проверять не стал, но, судя по всему, там рядом кто-то перебил деревню да и бросил так. Со всей округи ведь всякая погань соберется… Не знаете, какая сука вот такое вот напиздовертила?

Кармунд в задумчивости проследил за взглядом Йотвана, тоже на девку посмотрел.

– Если про Ви́вень – деревенька ниже по течению, – то слышали про это и уже разобрались. Отряд на днях туда отправили, чтобы все вычистили и пожгли.

Йотван с сомнением взглянул на братьев и задумался, уж не они ли отличились в этом Вивене, но переспрашивать прямо не стал. Вместо того спросил другое:

– А давно вы тут?

Кармунд в сомнении переглянулся с серыми плащами.

– С декаду уж, наверное.

– О-го! Чего сидите-то?

– Так а чего бы не сидеть, если харчи дают? – смешливо отозвался маг. – Коней на самом деле ждем, достало уж ногами грязь месить, все на себе волочь, точно скотина вьючная, да и плестись так будем Духи знают сколько.

– А что, коней дают?

– Давали б – не сидели бы. Мне даже двух найти не могут, что уж говорить про трех положенных. Этой вот братии, – он указал на свой отряд, – подавно нечего и ждать. Я уже даже расплатиться предлагал – а толку-то.

Йотван взглянул на Кармунда с сомнением, гадая, так ли понял. Он сам, конечно, не святой и против правил деньги взял в дорогу – знал, что жрать надо будет по пути; вот только где его-то пфе́ньки и где деньги, чтобы за коня платить?

Кармунд, конечно, рода светского, не орденского, и наследник ко всему – с ним лишний раз никто не спорил. Одно дело отказать пятнадцатому сыну комтура^[16] из мест, где волки срать боятся, совсем другое – вот такому вот наследнику, что даже в Ордене нередко позволял себе одеться побогаче или выйти в город щегольнуть семейными деньгами. Но только даже для него уж слишком нагло было вот так нарушать обеты: «деньги – моль в орденской одежде» – братья их не держат и не носят, если только не по нуждам Ордена; за нарушения наказывают строго и безжалостно. Если нет сил и воли отречься от мирских богатств, то где уж тебе посвящать жизнь службе Духам?

Нет, Йотван про себя решил, не может быть. Наверняка семейные богатства предлагал, а не свои.

– Ну не смотри так! – рассмеялся Кармунд. – А то устыжусь. Сам, что ли, с Полуострова не прихватил вещиц пару-другую?

Йотван угрюмо зыркнул из-под металлических колечек капюшона.

– Я клятвы чту, – мрачно отрезал он. Решил, что лучше так, чем правду говорить.

А правда была в том, что ему не к чему и не для кого с запада что-то тащить.

– Клятвами сыт не будешь и верхом на них не сядешь, – веселясь, пожал плечами Кармунд.

По взглядам – у одних стыдливым, у других нахальным – было ясно: всем в отряде перепало. Йотван сдержался, чтоб не сплюнуть: потому у них и ноги не идут, что лишнее с собою тащат.

Решив, что сыт, он поднялся – сходить к реке, обмыться да и вшей из бороды подвымыть – вконец уж обнаглели, вся морда красная и чешется нечеловечески. А по пути взгляд аккурат упал на мелкую – та все сидела и в остывшем супе ложкой ковыряла, но не ела.

– Чего ты возишься? Тебя что, каждый день так кормят? – удивился он.

– Не хочется… – почти беззвучно пробурчала девка. – Не голодная.

– Жрала б, пока дают, – ответил он, но больше лезть не стал.

Не с ложки же ее кормить, в конце концов. Да и авось сама уж справится, чай не безрукая.

Он посмотрел еще немного на нее, глянул на суетящийся отряд и вдруг подумал, что дорога в одиночку была для него приятнее и даже очистительнее. Будто осталась позади война – как и то, что на нее гнало, – и сам он сделался смиреннее, спокойнее и праведней.

Но нет, среди привычной орденской возни он снова стал таким же, каким был.

И Йотван, тяжело вздохнув, ушел вверх по течению реки.

– Что же такая маленькая девочка тут делает?

Она вскинула голову и рассмотрела подошедшего к ней рыцаря. Особенно вгляделась в синеву узора на лице – словно мороз дохнул на лужу зимним утром.

Он опустился рядом на бревно. Солнце уже поглядывало вниз, воздух простился с памятью о летней духоте и был свеж и приятен; пахло кострами, мясом, табаком, рекой.

– Я иду в Орден, – едва слышно выговорила она.

Брат Кармунд не оставил без внимания ее пристальный взгляд, коснулся, усмехаясь, собственной скулы, где линии узора чуть изламывались в трещинах морщинок вокруг глаз. Ему было порядка тридцати пяти.

– Что, никогда не видела такого?

Девчонка помотала головой и опустила взгляд. Хмурясь, она с усилием сжимала в руках миску.

– Это айну. С древнего это «метки Духов», – сказал, улыбаясь, он. – Их могут носить только одаренные, рожденные в Великом Доме. Ну а в высоких Родах их и вовсе носят все.

Видя растерянность, он рассмеялся и охотно пояснил:

– В высоких Родах все наследуют магический дар. Посмотри.

Брат Кармунд поднял руку – над ней спустя пару мгновений заплясали колдовские огоньки. Здесь, на дневном свету, они уже не выглядели до того белесыми и яркими, как в сумрачном и полном неподвижного безмолвия шатре. Против них только мягче сделались лучи желтого солнца, обласкивающего последними исчезающими крохами тепла.

Призрачные отблески плясали в удивительно светлых и ясных глазах рыцаря. Он пристально смотрел за хороводом над ладонью и чуть щурился, но примечал, как оживилась девка и как подалась вперед. В уголках губ пряталась беззлобная усмешка.

– Как твое имя? – спросил он.

Она задумалась на миг, как будто с духом собиралась, прежде чем сказать:

– Йерсена.

– Ну надо же… В такое время – и такое имя. – Кармунд в невольном удивлении всмотрелся в детское лицо – бледное и чумазое, с запавшими, пугающе огромными глазами. – Словно специально тебя в честь чумной девы назвали.

Она ни слова не произнесла на это, снова уставилась в полную миску, напряглась и судорожно сжалась. По тонким ручкам разбегались крупные мурашки.

– Мерзнешь? Иди поближе, у меня плащ теплый. – Он поднял полу, приглашающе кивнул, но девка лишь мотнула головой. – Ты зря стесняешься.

И он сам пересел поближе, обнял за плечо, накинул плащ. Под ним девка невольно одеревенела и сильнее сжалась; если б могла – песком, что сыплется меж пальцев, ускользнула бы.

– Говоришь, в Орден идешь?.. Охота выучиться или воле Духов хочешь послужить?

Девка молчала.

– Где Йотван тебя подобрал? И как ты его убедила взять тебя с собой?

Она уперлась взглядом в землю и как-то неопределенно повела плечами – они чуть-чуть дрожали, острые, болезненно костлявые.

– Ну! Ты расстроилась. Или все мерзнешь? – Кармунд склонился к ней. – Да у тебя все губы синие. Иди сюда.

И он убрал из ее рук нетронутую миску, а саму подхватил и на колени к себе усадил, протестов вялых даже не заметил. Теплый плащ лег поверх таких же теплых рук; их тяжесть придавила.

– Ну и чего ты напряглась вся? Чего так боишься? Я ничего тебе ужасного не сделаю.

Он притянул ее поближе, обнял потеснее, погладил по спине, невольно сосчитав все позвонки. Ответа снова не дождался – и не ждал уже.

– Йотван сказал, куда тебя ведет? В Лиесс или же до ближайшего приюта?

– Не знаю… – выдавила она едва различимо.

– Проси, чтобы в Лиесс. Или и вовсе пошли с нами, если Йотван не захочет тоже присоединиться. Там сможешь обратиться к нам, если вдруг что, – поможем и подскажем. Уж лучше, чем совсем одной.

Она подняла чуть мутноватый, недоверчивый взгляд, но рассматривала пристально.

– А почему вы такой добрый? – наконец спросила она со всей детской прямотой.

Кармунд еще раз рассмеялся и задумался на миг. Он ласково погладил девку по немытым волосам.

– Думал ответить: потому что ты наивная и маленькая. Но не могу, раз ты такие умные вопросы задаешь. – Он улыбался ей с задорными смешинками в глазах. – И что с тобою вот такой вот делать?

Девка не отводила рыжих глаз и медленно, несмело улыбнулась – попыталась. Чуть дрогнули уголки посиневших губ.

– Ну вот! Совсем другое дело, а то мрачная, точно чумная дева.

Довольный, он ослабил хватку и позволил рукам лечь вокруг нелепо маленького и худого тельца. Она все-таки опустила взгляд, спрятав бездонные глазищи. В молчании девка комкала в пальцах край плаща.

– А хочешь сказку? – спросил он.

Нашел на поясе табак и трубку, прямо поверх девки взялся набивать.

Она не сразу смогла робко пискнуть:

– Да.

– Ну слушай… – Он в задумчивости закурил и с наслаждением прикрыл глаза. Лиесский табак пах совсем не так, как та вонючая дрянь, что росла на Полуострове, и вновь вдохнуть его было огромным удовольствием. – Зеленокаменный Лиесс стоит в горах, что называют Полнолунными. В их недрах добывают малахит – особый, не такой, как в остальных местах. На нем при полной луне загорается Лунный огонь – пламя святое, посланное Духами…

Он рассказал, что как-то в древности великий Дух, Западный Йе́хиэль, нашел тот самый малахит в горах. Там к нему вышла Малахитовая Дева, этих гор хозяйка, и сказала, что людям ни за что не стоит знать об этом камне – его великолепие будет сводить с ума, и потому никто, зашедший в эти горы – по случайности ли, с умыслом ли, – никогда их не покинет. Она не отпускает тех, кто может рассказать секрет.

Однако, видя, как горит на малахите удивительное пламя, Западный Йехиэль осознавал, что в нем люди сумеют прочесть волю Духов, через него познают праведный путь, истовую веру, святость… И потому он взялся спорить с Девой, переубеждать ее, но та была неумолима и не позволяла ему возвратиться с гор.

Но вскоре там же появился его верный и любимый брат, Западный Йе́хиэр, обеспокоенный долгим отсутствием вестей. И Малахитовая Дева полюбила его с первого же взгляда, но знала, что вдвоем братья ей неподвластны. Тогда она сказала Йехиэлю, что отпустит его и позволит открыть людям малахит, но только если он взамен оставит брата. Тот станет ей слугой и будет беречь прииски, чтобы в своей порочной жадности люди не выбрали их дочиста, а если не удастся сохранить их – то поможет полностью сокрыть. Йехиэль не желал ей уступать, но Йехиэр не возражал – он посчитал, что это – невеликая цена за то, чтоб принести людям свет Лунного Огня и истинную веру.

И так он сделался слугой Малахитовой Девы. Однако той было мучительно смотреть, как люди год за годом разоряют сердце гор, уродуют ее дом и как алчность заставляет их багрить зеленый камень кровью…