Я почувствовал, как жар переместился вниз живота, как натянулась ткань штанов, когда она то ли всхлипнула, то ли простонала, все еще находясь в забытье.

Я представил, как прижимаю её к стене. Как её губы дрожат под моими. Как она шепчет: «Не надо…» – а я отвечаю: «Поздно».

Я сжал челюсти так, что зубы заскрипели.

Это был не я. Это был дракон внутри меня.

«Нет!» – с яростью отверг я эту мысль. Я готов был растерзать эту мысль, сжечь ее, испепелить. И забыть о том, что она вообще появилась в моей голове.

Смотрел, как снимают мокрое платье. Как обнажаются синяки, укусы, ссадины. Как одна из служанок всхлипывает, прикрывая рот ладонью.

А я – стоял и смотрел, как с нее стирают кровь. Как полотенце, выжатое над парящей миской, стекает розовым.

Я презирал себя за то, что смотрю. За то, что дышу одним воздухом. За то, что мой дракон ревёт внутри, когда она шевелится. Слуги – не люди. Они – пыль. А я… Я не могу отвести глаз от её шеи, где пульсирует жилка, от ее полуоткрытых губ, в которые бережно вливали какой-то настой из трав.

«Умрет!» – пронеслось в голове, а я развернулся и вышел, чтобы не видеть всего этого.

Мои руки могли уничтожить целый город. Но сейчас они дрожали от страха – не причинить ей боль. Даже руками слуг. Не потому что я стал добрым. А потому что я боялся: если я её трону – я больше не смогу остановиться.

Я не хотел уходить, но сделал шаг к двери, словно вырывая из головы эти странные мысли.

Потом еще один. Он дался мне так же тяжело.

Словно что-то притягивало меня к ней, а я… Я противился. Изо всех сил.

Я вернулся в гостиную, чувствуя, как внутри надежда борется с недоверием. Я готовил себя к мысли, что она не переживет эту ночь. Я ждал. Просто ждал, когда войдет слуга и тихо скажет: «Она скончалась…».

Чёрные вены под кожей пульсировали, как живые корни, впиваясь глубже с каждым ударом сердца. Это было не просто жжение – это был голод. Тьма внутри меня требовала плоти, тепла, жизни. Моей жизни. А я годами кормил её лишь собственной ненавистью.

Осторожно ослабив жесткий ворот, я коснулся пальцами вздувшихся черных вен. Они, словно ветки деревьев, тянулись к моему горлу. Словно боль решила однажды задушить меня.

Дверь тихонько открылась…

Глава 14. Дракон

Я резко повернулся, видя в дверях Шарлин.

– Почему ты не спишь? – прошептала она, двигаясь плавно и медленно.

В пастельном домашнем платье, с платком на плечах, будто только что вышла из постели. Волосы распущены, лицо – бледнее обычного. Глаза – голубые, как утренний иней. В таком виде она не должна была появляться передо мной. Этикет это запрещал.

Я отвернулся. Мне сейчас не хотелось ни с кем разговаривать. Я хотел побыть один. Это – моя тишина.

Я сделал глубокий вдох, пытаясь подавить нарастающее внутри раздражение. И не выдать его ни голосом. Ни взглядом.

– Асманд… – начала она, и голос её дрожал не от страха, а от чего-то другого. От того, что она была взволнована. – Ты… спас её?

Я повернулся. Не сразу. Словно каждое движение стоило мне усилия.

– Ты просила помягче, – ответил я, глядя ей в глаза. – Я подумал… пусть умрёт не в подвале. А здесь. Где можно хотя бы закрыть ей глаза.

Но в голове звучало другое: «Я не знаю, как быть мягким. Я уже пять лет не чувствую ничего, кроме холода и раздирающей боли. Любое, даже малейшее прикосновение к пораженной коже – боль. Взрыв боли. Даже мягкая рубашка, которая касается ее, причиняет ежесекундную боль. Но я к ней привык.

«Мама, мне больно…» – шептал я, видя, как плачет мама, стараясь бережно надеть на меня шелковую рубашечку.

«Я осторожно… Очень осторожно…» – шептала она, а в ее глазах стояли слезы.

А сегодня… сегодня я почувствовал тепло. И оно страшнее боли».

Шарлин кивнула. Медленно. Почти благодарно. Она осторожно присела в кресло, словно боясь нарушить мою тишину. Тихо, почти незаметно, словно пытаясь слиться со стенами гостиной.

Я посмотрел в ее глаза. Но в них не было радости.

Было что-то другое. Она словно задумалась. И ее мысли ей не нравились.

Её присутствие было как шёлковая петля на шее – мягко, изящно, но неотвратимо. Она не нарушала тишину. Она заменяла её. А я не знал, чего хочу больше: чтобы Шарлин ушла… или чтобы та, в комнате, открыла глаза.

Шарлин была прекрасна, как статуя – холодная, неподвижная, созданная для восхищения. А та… та была живой раной. Грязной, кровавой, но пульсирующей. И именно это пугало меня больше всего: я хотел не прикоснуться к статуе. Я хотел залечить рану.

– А ты почему не спишь? – спросил я, глядя на стройную талию своей невесты, стянутую корсетом.

– Голова болит, – прошептала Шарлин.

Я смотрел на нее и представлял ее беременной. Моим ребенком. Она – всего лишь сосуд, который, быть может, однажды я смогу полюбить. – Может, позвать доктора? – спросил я. Я не вкладывал в эти слова ни тревогу, ни учтивость. Да, меня тревожили ее головные боли и болезненный вид. Как бы это не сказалось на наследнике.

Глава 15. Дракон

– Нет-нет, – улыбнулась Шарлин, кладя свою руку поверх моей. – Все в порядке. Я просто посижу здесь и… лягу спать…

Палец Шарлин коснулся моего запястья – и ничего. Ни жара, ни холода. Только вежливая дистанция двух тел, которые умеют притворяться людьми. А та… та оставила после себя след, как будто её губы прошлись не по ткани, а по самой душе – и оставили там царапину, которая болит, но не кровоточит. Болит, как воспоминание о том, каково это – быть живым.

Я не хотел, чтобы она видела, как мои пальцы дрожат. Как под кожей чешуя проступает не от ярости, а от боли.

Шарлин была идеальной: тихая, бледная, без следа страха. Но именно это и резало – она не видела чудовища. А я знал: если бы она увидела, как чёрные вены ползут по моей шее, как кожа трескается, как изнутри меня тошнит тьмой – она бы не сидела так спокойно.

Я встал, словно меня прогоняют с насиженного места. Раздражение внутри плескалось через край: «Неужели в таком огромном поместье не нашлось комнаты, где можно побыть одному?! Зачем нужно было обязательно идти в гостиную?!»

Наверное, я просто привык к одиночеству. Но нет. Я никогда, сколько себя помню, не был одинок. Был я. И была моя боль.

– Прошу меня простить, – улыбнулся я, поцеловав кончики ее холодных пальцев. Ее тонкая рука лежала в моей руке, а я словно взвешивал ее, думая, смогу ли я полюбить эту женщину?

Время покажет.

Я шел по коридору, а ноги сами несли меня в сторону комнаты, которую выделили этой… Я даже не знал ее имени. Просто этой.

Из комнаты вышла служанка, неся тазик с розовой водой. При виде меня она ускорила шаг и опустила глаза.

– Как она? – спросил я, видя ее бледное лицо на подушке.

Дракон внутри дернулся, словно желая быть ближе к ней.

– Пока не ясно, – ответила горничная, сидя возле нее и меняя грелку под одеялом.

– Я ничего не могу сказать, господин. Но было бы лучше, если бы вы вызвали доктора. Чтобы он осмотрел ее и дал ей лекарство…

Внезапно глаза ее открылись. Так тяжело, с таким трудом, словно это стоило ей неимоверных усилий. Она посмотрела на меня мутным взглядом, а ее обескровленные бледные губы шевельнулись, словно она хотела что-то сказать.

Её взгляд – мутный, почти мёртвый – всё же нашёл мой. И в этот миг дракон внутри зарычал. Не от голода. От желания. Желания обладать этой женщиной.

Дракон внутри зарычал от желания, которое она пробудила.

Я хотел сорвать это проклятое платье. Хотел прижать её к столу и заставить посмотреть мне в глаза, пока я беру то, что принадлежит мне по праву.

Я сжал челюсти, чтобы не выдохнуть пламя. Потому что если это – Истинная связь… значит, я предал не только мать. Я предал самого себя.

«Она убийца!»

Эти слова, словно топор палача, должны были отсечь все ненужные мысли. Но я вдыхал воздух, зная, что она тоже дышит им. Пока что дышит.

– Когда ей станет лучше, выдайте ей новую одежду. И пусть она зайдет ко мне в кабинет, – произнес я, видя, как горничные тут же кивнули.

Глава 16. Дракон

Я остановился в дверях и замер, словно борясь с самим собой. Мои глаза жадно следили за тем, как её грудь вздымалась под тонкой тканью рубашки. Я отчётливо видел две горошины, проступившие сквозь мокрую материю при каждом вдохе.

Медленно. Ритмично. Как будто каждое дыхание – вызов смерти. Вызов мне.

Я смотрел, как одна из служанок осторожно стирает кровь с её шеи. И вдруг почувствовал – не гнев.

Ревность.

Мои пальцы сжались в кулак, словно драконья лапа сжимает ее тело.

«Только мои руки должны касаться этой шеи. Только мой рот имеет право касаться ее губ».

Мысль ударила, как удар кинжала.

И я презирал себя за неё.

– Дайте ей зелья. Ключ у дворецкого, – приказал я, вспоминая шкаф с дорогими зельями, не предназначенными для лечения слуг. – Любые. Какие посчитаете нужными!

Я услышал тишину за спиной. Не страх. Изумление. Потому что никто не давал слугам зелья из моего шкафа. Никогда. Это было не милосердие. Это был первый шаг к падению.

Обернувшись на мгновение, я увидел удивленные лица горничных. Они молчали, но переглядывались странными взглядами.

– Я что, неясно выразился? – с диким раздражением спросил я. – Ключ у дворецкого. Марш за зельями! Живо!

Я вышел из комнаты совершенно разбитый. Семенящей походкой одна из горничных обогнула меня и направилась по коридору.

Надеюсь, что зелья помогут.

– Попробуй только сдохнуть, – прошептал я, вспоминая ее глаза.

Глава 17

Я открыла глаза – и мир не рухнул.

Сначала показалось, что это сон. Тёплый, обманчивый, как те, что снились в подвале, когда я уже почти перестала верить в спасение.

Но под пальцами – грубоватая ткань простыни, пропахшая лавандой и дымом. За окном – тихий шелест снега по стеклу. В комнате – тепло, не жарко, а именно так, как будто кто-то знал, сколько градусов нужно, чтобы оживить замёрзшую кровь…

Я приподнялась на локтях. Мышцы ныли, как после долгой болезни, но не трещали от холода. Руки – целые. Ноги – в ссадинах, да, но без открытых ран. Даже укусы крыс… затянулись. Не до конца, но достаточно, чтобы не кровоточить.

– Жива, – прошептала я, и голос прозвучал чужим – хриплым, но своим. Не тем, что кричал в подвале. Этим можно говорить. Можно просить. Можно даже лгать. А мне придётся лгать. Ведь я – другой человек. В совершенно другом, я так полагаю, мире.

Дверь скрипнула.

Негромко ступая, словно боясь потревожить мой покой, вошла Грета.

В руках – поднос с чашкой, из которой поднимался пар, пахнущий куриным бульоном, кореньями и чем-то древним, сладковатым. Её лицо было таким же добрым, как в ту первую минуту, когда она шепнула мне про проклятие. Но теперь в глазах – не только жалость. Удивление. Почти страх.

– Ох! – вырвалось у неё, и поднос дрогнул. Чашка звякнула, бульон плеснул на край. – Я думала… Я думала, ты не выживешь.

Она поставила поднос на тумбу, потом села на край кровати – осторожно, будто боялась, что я упаду в обморок от ее прикосновения. Её пальцы, покрытые мелкими морщинами и мелкими желтыми пятнышками, словно от старых ожогов, легли на мою ладонь. Тепло. Простое, человеческое.

– Спасибо, – прошептала я, глядя на неё. – Спасибо, что спасли меня…

Лицо Греты изменилось. Губы сжались. Она отвела взгляд, будто стыдясь.

– Это не мы спасли, – сказала она тихо. – Это герцог. Сам. Лично. Спустился за тобой.

Я замерла.

– Он… зашёл в подвал?

– Спустился по ступеням, как будто в загробный мир идёт. А потом вынес тебя… на руках. Как мёртвую. Все стояли как вкопанные. Никто не верил глазам.