Двойная жизнь мужа. Он думал, я прощу (страница 3)
– В чем же? Неужели ты специально решила заболеть, чтобы не ходить в школу? – попыталась я разрядить обстановку легкой шуткой. – Если так, у меня для тебя найдется парочка убедительных аргументов, почему это не самая лучшая идея.
Лиза улыбнулась, и на мгновение напряжение спало.
Но я всё равно знала, что внутри она чувствует себя разбитой.
А мне хотелось защитить ее от всего мира, дать ей уверенность, что завтра ей станет намного лучше.
– Мам… а хочешь, я расскажу тебе один секрет? – прошептала дочка.
Я чуть насторожилась.
Сегодняшний день и так был полон “сюрпризов”, а от этого детского “секрета” почему-то тревожно кольнуло в груди.
– Конечно, хочу, солнышко, – ответила я мягко, с натянутой улыбкой, стараясь скрыть внутреннюю дрожь. – Рассказывай.
Лиза замялась, собираясь с духом, и наконец выпалила:
– Это папа… вчера… перед школой… он мне мороженое купил. Целое ведерко! А еще сказал, чтобы я тебе не говорила… Он знал, что ты ругаться будешь… – Виноватый взгляд дочери блеснул из-под опущенных ресниц. – А я его очень быстро съела, чтобы успеть до уроков… Вот, наверное, и заболела.
Она понуро склонила голову, словно признавалась в тяжком преступлении, и еле слышно добавила:
– Прости, мамочка.
Волна бессилия окатила меня с головой. Сердце, желудок, дыхание – всё рухнуло в какую-то бездонную пропасть.
Но я взяла себя в руки, не позволив ни одному мускулу дрогнуть.
С улыбкой накрыла ее ладошку своей.
– Ну что ты, дочка. Глупости говоришь. Не из-за мороженого ты заболела. А если и так – ничего страшного. Только в следующий раз не торопись, хорошо? Лучше недоесть, чем потом температурить.
Она облегченно выдохнула и благодарно кивнула.
Я заглянула в ее большие, чуть затуманенные болезнью глаза и крепко прижала к себе, с нежностью и любовью.
Но внутри… внутри меня уже разгорался пожар.
Илья…
Чтоб ему провалиться!
Он же знал. Знал, что у Лизы слабое горло. Малейший сквозняк – и всё, считай, мы на больничном. С температурой под сорок, красным горлом и слезами до самой глубокой ночи.
Знал, как никто. Мы же вместе это проходили не раз.
И что в итоге? Он додумался дать ей мороженое. Еще и ведро целое, чтобы наверняка.
И, конечно же, велел не говорить маме.
Потому что мама у нас злая, строгая, “не дает радоваться жизни”. Контролирует, ворчит, запрещает.
А папа?
Папа у нас добрый. Веселый. Разрешает всё. Папа щедрый на глупости и беспечность. Любимчик. Герой просто!
Ну, конечно. Легко быть добрым за чужой счет.
Ему-то плевать, что потом наша девочка плачет ночами, боится глотать, потому что горло режет, как стекло. Плевать, что я всю ночь дежурю у ее кровати с градусником наготове и компрессом в руке.
Ему это до лампочки. Главное – остаться хорошим в глазах дочери.
Светлана Петровна отвлекла меня от мыслей, сообщив, что мы можем идти домой.
Я поблагодарила ее рассеянно, а потом взяла Лизу за руку крепко, и мы потопали в раздевалку.
– Ну как ты, солнышко? Голова не кружится? – Я присела перед ней на корточки, торопливо застегивая молнию куртки и поправляя капюшон.
Лиза и сама бы справилась, конечно. Но мне просто хотелось позаботиться о ней.
– Уже лучше, – прошептала она, чуть заметно кивнув.
– Тогда скорее домой. В кроватку, под одеяло, будем весь день смотреть мультики, – я невесомо погладила ее по плечику и нежно поцеловала в макушку.
Мы вышли из школы, короткой дорожкой обогнули здание и, наконец, добрались до машины.
Едва я помогла Лизе устроиться в детском кресле, как вдруг меня осенило: чего-то не хватает.
– Вот я растяпа! – усмехнулась я, стукнув себя ладошкой по лбу.
– Что такое, мам? – Лиза с любопытством посмотрела на меня.
– Да рюкзак твой где-то забыли, вот что, – я обреченно покачала головой.
Лиза удивленно распахнула глаза.
– Ой, точно… Рюкзак! Он в классе, под партой, мам.
– Ладно, ты тогда посиди в машине, хорошо? Я мигом, туда и обратно, – я улыбнулась и захлопнула дверцу, инстинктивно проверив, чтобы та захлопнулась как следует.