Его рука обхватила ее запястье. Хватка была стальной, нечеловечески сильной. Боль пронзила руку, но через мгновение растворилась в странном онемении. Он притянул ее к себе. Его другая рука откинула ей волосы, обнажив шею. Пятнышко горело, как сигнальный огонь.

– Прошу, – сорвалось у нее с губ прежде, чем она успела подумать. – Не надо. Пожалуйста.

Она нарушила правило третье. Она попросила о милости.

И это сработало. Но не так, как она надеялась.

Он замер. Его губы, уже почти коснувшиеся ее кожи, остановились. Красный огонь в глазах плясал в борьбе с ледяным рассудком.

– Ты… просишь, – прошептал он с каким-то ошеломлением, будто услышала нечто невозможное. – Никто… никто не просил. Всегда кричали, боролись, проклинали. Или поддавались. Но не просили.

Его хватка на запястье ослабла на долю секунды. И в этот миг из тьмы за спиной Матвея вырвалась другая тень. Низкая, стремительная, с тихим свистящим звуком.

Матвей отпрянул с шипением, похожим на звук раскаленного железа, опущенного в воду. От его плеча валил легкий дым. В темноте блеснуло что-то серебристое.

Перед Ликой стоял невысокий коренастый мужчина в поношенной кожанке. В руке он сжимал нечто похожее на короткое копье или большой шприц с серебряным наконечником. Его лицо было изрыто шрамами, а глаза смотрели на Матвея с холодной, профессиональной ненавистью.

– Отойди от девочки, кровосос, – прорычал мужчина. – Охота на детей теперь вне правил, даже для твоего выродившегося клана.

Матвей выпрямился. Дым перестал валить, но на плече его черного пальто зияла дыра, и из-под нее сочилась темная, почти черная жидкость.

– Охотник, – произнес Матвей с ледяным презрением. – Мусорщик, подбирающий объедки после наших разборок. Она не ребенок. И она со мной по своей воле.

– Не похоже, – охотник бросил быстрый взгляд на Лику, все еще прижатую к дереву. – У тебя отметина Старейших. Это что, новый способ? Пометить жертву, чтобы другие не трогали?

Лика с ужасом поняла, что они говорят о ней. Как о вещи. Как о территории.

– Она под моей защитой, – сказал Матвей, и в его голосе прозвучала неподдельная угроза.

– Защитой? – охотник хрипло рассмеялся. – Ты хочешь сказать, под своим проклятием. Дай мне ее, и я дам тебе уйти. Сегодня я пришел не за тобой, а за твоим сбежавшим «родственником», который оставил на свалке двух обескровленных бомжей. Но раз уж подвернулся…

Матвей взглянул на Лику. В его глазах бушевала буря: голод, ярость, досада, и что-то еще… Что-то похожее на ответственность.

– Беги, – тихо сказал он ей. – Домой. Не оглядывайся.

– А ты?..

– Это не твоя война. Беги!

Охотник двинулся, серебряное лезвие сверкнуло в темноте. Матвей встретил его, и они слились в яростном, почти беззвучном танце – два хищника, один – воплощение ледяной смерти, другой – грубой, человеческой мести.

Лика побежала. Ноги подкашивались, в глазах стояли слезы ужаса и стыда. Она слышала за спиной звуки борьбы, подавленное рычание, звон металла. Она бежала через спящий парк, и казалось, что темнота вокруг живая, что с каждым кустом смотрят на нее чужие голодные глаза.

Она прибежала домой, ворвалась в ванную и упала на колени перед унитазом, давясь сухими спазмами. Ее трясло. На запястье, где он держал ее, краснели четкие синяки в форме его пальцев. Отметина. Еще одна.

Через час, когда дрожь немного утихла, она услышала тихий стук в окно. Не в дверь. В окно ее комнаты на втором этаже. Она подошла, отдернула занавеску.

На узком карнизе, балансируя с нечеловеческой грацией, стоял Матвей. Его пальто было разорвано в нескольких местах, на щеке зияла глубокая царапина, из которой сочилась та же черная жидкость. Он выглядел изможденным, но живым. В руке он сжимал серебряный наконечник того самого копья-шприца, сломанный пополам.

– Он отступил, – хрипло сказал Матвей, его голос звучал прямо сквозь стекло, будто не нуждаясь в воздухе. – Но он сообщит другим. И своим, и нашим. Теперь ты в игре, Лика. Игрок, а не приз.

Он прижал ладонь к стеклу. Она была испачкана темной кровью.

– Я не мог позволить ему забрать тебя. Ты моя. Моя ответственность. Моя… слабость.

– Что мне делать? – прошептала она, прижимая свою ладонь к его, с обратной стороны холодного стекла.

– Учись. Учись защищаться. Учись видеть нас, настоящих. И решай, на чьей ты стороне. Потому что нейтралитета больше нет. – Он сделал паузу. – Я сегодня не взял то, что просил. Ты попросила. И я… отступил. Но голод никуда не делся. Он теперь в нас обоих.

Он отнял руку от стекла и растворился в ночи, как будто его и не было.

Лика осталась стоять у окна. На стекле, там, где была его окровавленная ладонь, остался темный, нечеткий отпечаток. Она коснулась его пальцами. Стекло было холодным.

Она нарушила правило. Она попросила о милости и получила ее. Но милость обернулась проклятием другой силы. Теперь за ней охотились не только он. За ней охотились все. И она должна была научиться охотиться в ответ.

Она открыла ящик стола и достала коробку с засохшей розой и смятой запиской. Положила рядом осколок серебряного наконечника, подобранный у дуба по пути домой. Ее маленькая коллекция тьмы пополнялась.

Правило четвертое еще не родилось, но она чувствовала его приближение. Оно будет жестким. Оно будет кровавым.

Спасение, если оно вообще возможно, придется выковать себе самой. Из страха, из гнева, из этой странной, извращенной связи с тем, кто должен был быть ее смертью, а стал ее единственным щитом в надвигающейся ночи.

ПРАВИЛО ПОСЛЕДНЕЕ: СТАНЬ ТЬМОЙ САМ

Коллекция тьмы росла. К серебряному осколку и засохшей розе добавились: тюбик с мазью, пахнущей полынью и медью (передан через щель в окне без пояснений), обгоревшая страница из какой-то древней книги с рисунком спирали (нашла в учебнике истории), и маленький, холодный, как лед, камешек – обсидиановое слезо. Лика носила его в кармане, и когда пальцы сжимали гладкую поверхность, в голове на мгновение стихал шум страха. Это был якорь. Ядовитый, но ее.

Мир раскололся на три части. Первый – обычный, дневной: школа, обеды с мамой, скучные разговоры с одноклассниками о ЕГЭ. Второй – мир охотников. Охотник с израненным лицом, представившийся позже как Глеб, стал ее незваным «ангелом-хранителем». Он приходил, когда ее родителей не было дома, садился на кухонный стул, клал на стол разобранный арбалет с серебряными болтами и говорил жестко, без прикрас:

«Они не любят, когда их собственность пахнет человеком. Твой вампир-ухажер держит дистанцию, но другие кланы уже интересуются. Помеченная, но не обращенная – это вызов. Дразнилка. Ты либо должна стать одной из них, либо исчезнуть. Или научиться убивать их. Я могу научить. Если хочешь жить».

Третий мир был миром Матвея. Он больше не приходил в школу. Он приходил ночью, всегда раненый. Конфликт в клане обострился. Кто-то из «молодых», не желавший соблюдать древние договоры о скрытности, устроил кровавую бойню в заброшенном цехе. Теперь охотники, получившие карт-бланш от тех, кто стоит выше, вели тотальную чистку. Матвей и его «семья» оказались меж двух огней: от них отворачивались свои за слабость, их добивали чужие.

Он сидел на карнизе ее окна или стоял в тени во дворе, и говорил не о вечности, а о тактике. Учил ее видеть в темноте, различать оттенки черного, слышать тишину, которая громче крика. Учил, как серебро действует на их кожу, как свет определенного спектра может ослепить, как звук высокой частоты выводит из равновесия. Он готовил ее к войне, в которой она была слабым звеном. Его мотивы были мутными – то ли искупление, то ли желание сделать из нее орудие против врагов, то ли что-то еще, о чем она боялась думать.

Лика менялась. Она больше не вздрагивала от резких звуков – она анализировала их источник. Не боялась темноты – изучала ее. Ее движения стали тише, взгляд – острее. Она чувствовала в себе ледяную, ясную злость. Злость на всех: на Матвея, втянувшего ее в это, на охотников, видевших в ней расходный материал, на мир, оказавшийся полным монстров, и на себя – за то, что где-то в глубине все еще ждала того самого экстаза, того слияния со льдом и звездами, которое он когда-то обещал.

Правило последнее пришло к ней не в словах, а в ощущении, когда она смотрела, как Глеб чистит свое оружие, а Матвей, стоя в десяти метрах во дворе, следил за ними обоими голодным, усталым взглядом хищника, загнанного в угол. СТАНЬ ТЬМОЙ САМ. Не выбирай сторону. Стань силой, с которой обе стороны будут вынуждены считаться.

Поворот случился в ночь полного лунного затмения. Глеб пришел взволнованный: «Сегодня ночью будет решающая стычка. Клан твоего друга и отколовшиеся „молодые“ договорились о встрече на старом кладбище, чтобы выяснить отношения. Охотники будут там, чтобы добить ослабевших. Тебе нужно бежать. Сейчас. У меня есть место».

Матвей, появившийся через час, был краток: «Уходи с ним. Навсегда. Меня сегодня, скорее всего, не станет. Клан решил сдать меня охотникам в качестве жеста примирения. Я… согласился».

Они оба смотрели на нее, ожидая выбора. Ожидая, что она примет их милость – побег или жертву.

Лика посмотрела на Глеба, на его арбалет. Посмотрела на Матвея, на его бледное, прекрасное, обреченное лицо. Она ощутила в кармане холод обсидиановой слезы, остроту серебряного осколка, зашитого в подкладку куртки.

– Где, на каком кладбище? – спросила она тихо.

– Заводское, старое, – ответил Глеб, нахмурясь. – Но ты туда не пойдешь.

– Я пойду, – сказала Лика. – Не с вами. Отдельно.

Они оба замерли, смотря на нее как на сумасшедшую.

– Это самоубийство, – прошипел Матвей.

– Возможно, – согласилась Лика. – Но если я умру, я умру на своих условиях. А если выживу… то вы оба оставите меня в покое. Навсегда. Вы и все ваши войны. Договорились?

В ее голосе не было истерики. Была плоская, холодная решимость. Та самая, которую она почерпнула из тьмы, что росла внутри нее. Решимость хищницы, впервые вышедшей на охоту.

Заводское кладбище было царством забвения. Ограды покосились, склепы зияли пустыми входами, как черепа. Луна, медленно пожираемая тенью земли, отбрасывала кроваво-красный свет. И в этом свете они уже сошлись.

С одной стороны – Матвей и двое похожих на него существ, но старше, с лицами, высеченными из вечного недовольства. С другой – трое «молодых»: они выглядели почти как живые, только глаза горели неконтролируемым алым огнем. А по периметру, в тенях склепов, притаились охотники. Глеб был среди них. Лика увидела прицелы, блеснувшие в темноте.

Говорили на странном, шипящем наречии. Обвиняли друг друга в нарушении «Старых Законов», в привлечении внимания, в слабости. Матвей стоял, приняв позу виноватого, но Лика видела, как его пальцы сжимаются в кулаки. Его сдали. И он знал это.

Когда тень земли почти полностью закрыла луну, прозвучала команда охотников. Но не Глеба. Кто-то другой крикнул: «Огонь! Обе партии!»

Первые серебряные болты и выстрелы, снаряженные чем-то горючим, прошили ночь. Началась какофония. Вопли боли (вампиры горели с треском сухого дерева), крики охотников, рычание, звук рвущейся плоти. Матвей, уворачиваясь от болта, рванулся к одному из «молодых», и они сцепились в клубок сверхъестественной скорости и ярости.

Лика наблюдала с крыши полуразрушенного склепа, куда забралась заранее. Сердце стучало, но руки были спокойны. Она достала из рюкзака не оружие. Не серебро. А старый, мощный проектор, который стащила из школьного актового зала, и портативную колонку, подключенную к плееру.

Она включила все разом.