Рубеж Стихий. Книга 3. Голоса пробужденных (страница 8)
Он лежал на спине и смотрел на высокий свод потолка, напоминавший звездное небо: там копошились и порхали эти невероятные светящиеся создания. До Лайма им не было никакого дела.
Кажется, больше тут совсем никого. Лайм прикрыл глаза, ощущая, какими тяжелыми сделались веки, как влекла его эта темнота и возможность отдохнуть. Тело стало слабым и непослушным, в голове гудело.
Он попытался воспроизвести свой сон о большой поляне и кострах на ней. Что-то тревожило и манило в этом виде́нии, какая-то подсказка, ответ на незаданный вопрос, но сознание все время ускользало, и сосредоточиться не получалось. Лайм глубоко вздохнул и тут же охнул от боли.
Все-таки ранен. Он на секунду задумался, что нужно сделать, чтобы помочь себе и постараться сберечь силы, но не смог удержать и эту мысль тоже.
Костры на поляне, кажется, пахли дымом, но не таким, как тут: в этой странной комнате стояло марево от сожженных трав и тяжелый, влажный запах шкур. Эти запахи были лучше сырого затхлого духа тюремных камер, где Лайм когда-то провел немыслимо много дней. Сейчас он точно не там, в этом не оставалось сомнений. Но почему тогда никак не получается творить? Что это за место? Его привел сюда за руку этот человек с жестким лицом, он понимал его, знал язык Лайма, но не хотел говорить. Вместо этого он…
Ох. Лайм с трудом поднял руку и ощупал левый бок. Тепло, мокро и больно.
Возможно, происходящее не было сном.
Мысли путались. Мальчик в лесу и стая зверозубов. А еще раньше – бесконечная дорога, по которой он шел один, все время один. Совсем как сейчас.
Быть может, он и теперь по-прежнему на этой тропе? Просто устал, прилег отдохнуть и видит бесконечный дурной сон. Или у него жар. Жаль, что спросить об этом снова некого.
А может, это уже и конец. Все осталось позади, а теперь вот даже боль исчезла.
Ничего нет.
Лайму вдруг до слез захотелось, чтобы кто-нибудь очутился рядом. Провел рукой по волосам, утешил, промыл и залечил рану. Как так вышло, что он сам помог стольким, а теперь оказался совсем один?
Лайм зажмурился. И сделал то, что делал с самого детства, когда ему становилось плохо, больно или страшно. Он совсем тихо мысленно позвал Рут – так, будто их связь еще могла существовать.
…В этом сне она находилась очень далеко – в самом конце пути, идти пришлось бы долго, а метель делалась злее и злее. Добраться до Рут оказалось невозможно, дорога словно удлинялась, и совсем не осталось сил. Время почему-то поджимало, с каждым мигом вокруг делалось все темнее. Лайм, как это бывает в снах, хоть и не двигался с места, но видел стоявшую полубоком Рут совсем близко и точно такой, как в день их прощания, – потерянной и печальной, отчаянно пытающейся храбриться. Она повернулась к Лайму, и он едва не закричал от ее взгляда – такая в нем жила бездонная чернота.
Рут снова отвернулась.
Лайм попытался что-то сказать, но это была уже не Рут. Кто-то другой, бесконечно знакомый и настолько же чужой, улыбаясь, смотрел прямо ему в душу. Лайм вновь попытался заговорить, но все слова куда-то делись.
– Так это тебя я все время звала? Вот кто мне сейчас снится, – незнакомка обращалась к нему, но говорила куда-то в сторону. – Но тогда мне виделся некто иной. Ты мне, пожалуй, нужнее. Давай, вставай.
Она протянула ладонь. Лайм вдруг понял, что очутился в самом конце заснеженной дороги, но Рут тут же пропала. Он ощутил что-то в своей руке и опустил взгляд.
Слабое тепло Стихии согревало ладонь. Лайм вспомнил, что уже пытался творить, но так и не смог. Или это тоже был сон?
– Зачем-то же ты пришел сюда, да? – голос Рут звучал за спиной, звонкий и дрожащий от волнения. Лайм почему-то знал: стоит ему повернуться – она исчезнет. – Зачем-то же ты тут? Значит, в этом есть смысл, правда? Смысл идти дальше? Пожалуйста, постарайся вспомнить. Пожалуйста.
Лайм открыл глаза. Насекомые под потолком светили еще ярче, смотреть на них стало почти больно. Из дверного проема тянуло холодом, а лицо щекотало мехом шкуры, на которой он лежал. Где-то далеко слышались голоса и смех.
Лайм с обреченной ясностью понял, что не спит. В эту же секунду бок обожгло болью, словно рана только что возникла.
Слабость и головокружение тоже были настоящими. Лайм собрал остатки сил и хотел было последний раз попытаться призвать Стихию, но понял вдруг, что зеленоватое свечение в его руках появилось еще до пробуждения.
Странный жест незнакомки в конце заснеженной дороги, будто даровавшей ему творение.
Лайм до рези в глазах зажмурился и задержал дыхание. Это будет непросто, но Рут права. Зачем-то же он сюда дошел, значит, и следующий шаг стоило сделать. И еще один. Путь пока не окончен.
Исцелять Лайм умел хорошо. И больше не медлил.
1010 год от сотворения Свода, 10-й день второго весеннего отрезка
Себерия, Безымянный Край
Мирра
– Вот, – Мирра опустила на стол корзинку, до краев полную крупных темно-алых ягод. – Насобирала и для вас тоже. Дая была права: стоит только снег подтопить, и их просто целые поляны.
– Спасибо, – Орион улыбнулся. – Спасибо, что вспомнила обо мне. Останешься ненадолго? У меня есть немного трав. Я сейчас согрею воды.
– Сидите, я сама справлюсь.
Мирра ощущала на себе взгляд Ориона все время, пока она набирала воду, грела ее с помощью простого творения и добавляла туда травы.
– Спасибо большое. Интересно, да? – Орион подслеповато щурился, глядя на свою выщербленную чашку. – Воду можно согреть творением Огня. А можно, как ты сейчас, Водной Стихией. Один и тот же результат, но разный процесс, такое простое и красивое переплетение двух Стихий… Каким преступлением было их разлучать.
Вместо ответа Мирра осторожно сделала глоток. Отвар чуть горчил и не успел как следует настояться, на язык попала маленькая травинка.
– Мастера́ одинаково хороши во всех Стихиях, – продолжал Орион. – И одинаково слабы. Забавно, что никто столько лет не задумывался об этом, правда? Вот они мы, прямо под носом. Сильные оттого, что Стихия в нас не разделена. И беспомощные оттого, что не можем ее ни с кем разделить. Удивительно, что почти всегда находится откуда это Стихию черпать, хотя бы и издалека. Вскипятить стакан воды нам, может, и под силу, но что-то большее…
– Рику хорошо удавалось согревать воду, – перебила Мирра, оторвав взгляд от чашки. – Куда лучше, чем мне. Мастера́, обучавшие нас, говорили, что ему под силу и целое озеро вскипятить, стоит только постараться… У меня никогда так не получалось. Даже сегодня вот. Замочила всю одежду, пока топила этот проклятый снег. Надо было просто расчистить, да и все. Но так и ягоды тоже отрываются со стеблей…
– Мирра, – Орион протянул было руку к стоявшей перед ним корзине, но, передумав, опустил обратно на стол, – ты ведь все равно не будешь слушать никаких слов утешения, да?
Мирра решительно покачала головой, глядя на него исподлобья.
– Мне не нужны слова. Я хочу обойти каждый дом в Элементе, чтобы найти его. Чтобы придумать, что можно сделать. Чтобы перепробовать все, прежде чем убедиться в напрасности. Я не поверю ни одному слову, пока не пройду до самого конца, понимаете? Но вместо этого я тут. Собираю ягоды, – она с ненавистью посмотрела на корзинку.
– Мик…
– Мик ушел, следуя своим безумным идеям, и может никогда не вернуться. Вы не остановили его. Неужели нам правда не на что больше надеяться, кроме как на его бредовые фантазии?
– Мирра, милая, – от того, каким тоном Орион произнес это, у Мирры моментально защипало в глазах. Она спрятала в ладонях раскрасневшиеся щеки. Человек, сидевший перед ней, был стар, слаб и измучен событиями прошедших месяцев. И меньше всего заслуживал ее нападок. – Если ты говоришь именно о надежде – то она порой имеет очень мало общего с реальностью, не замечала? Она нужна нам самим, а не окружающему миру. Я не вправе тебе указывать, на что можно надеяться, а на что нет.
– Конечно, – Мирра быстро провела рукой по лицу. – Конечно, нет.
– Я не пошел с Миком, потому что в этом пути ему мешал бы слабый, больной старик. И потому что уже научил его всему, чему только мог. Но это не значит, что я не хотел бы сейчас оказаться с ним, где бы они с Рут ни были. Ты можешь собирать ягоды и знать, что Мик обязательно найдет то, что ищет, и вернется к нам, и мы придумаем способ вновь вступить в бой и отыскать Рика. А можешь собирать ягоды с твердой уверенностью, что нас уцелело всего ничего, и в Элементе всех нас, скорее всего, ждет гибель, и мы беспомощны перед этим. Но ты, конечно, права. Пока все, что нам остается, – собирать ягоды.
Орион взял наконец одну из корзины и с улыбкой отправил в рот.
– Я знаю Мика, сколько себя помню. Он не сдастся, – сказала Мирра. – Никогда не отступал от своего. Сколько раз мы из-за этого ссорились!
– Да, ты тоже не из тех, кого легко переубедить. Значит, нужно ждать и копить силы, правда?
– Правда. А потом уничтожить солдат Аврума. Сжечь дотла, утопить, растоптать каждого, кто повинен в том, что случилось с Риком… – Мирра не сразу заметила, как от ярости сбилось дыхание.
Теперь Орион смотрел на нее с сочувствием.
– Столько смертей случилось. И невинных людей пострадало. И здесь, и в Элементе. Они гибнут ни за что. Я понимаю, почему тебе так хочется отомстить. Но там, где можно не проливать кровь, – лучше бы ей не проливаться. В революциях сражаются за лучшую жизнь, а погибают, так и не увидев ее. Умирают дети, Мирра. Старики. Женщины. Совсем не те, кто должен бы нести ответ. Война всегда ужасна, за что бы она там ни велась.
Мирра вновь почувствовала, как заливается румянцем. Она нащупала через рубашку тонкую цепочку, на которой все еще висел брачный кулон.
– Я просто ненавижу тех, кто сделал это с ним. Тех, из-за кого он сейчас совершает ужасные вещи, не помня себя самого. Это не мой Рик.
«Если он вообще жив», – про себя добавила Мирра, но не посмела произнести вслух.
– Я знаю.
Мирра сделала новый глоток. Отвар стал совсем горьким, так, что вязало во рту.
Она посидела с Орионом еще немного, разговаривая о пустяках: приближавшемся тепле, прохудившейся от снега крыше, травах, помогавших Дае лечить простуду, которой сейчас болел здесь каждый второй. Но за дружелюбной улыбкой Ориона все больше проступала усталость, он начал путаться в словах, и Мирра поспешила попрощаться.
На крыльце дома, который Орион делил с другими обитателями, Мирра ненадолго задержалась. Вечер был уже почти по-весеннему теплый и сырой, где-то вдали слышалась громкая трель незнакомой птицы. «О приближающемся лете поют», – говорил в детстве в такие секунды отец Рика. Добряк и шутник, никогда не умевший быть с ними по-настоящему строгим… Нет, она не будет думать об этом сейчас.