Рут кивнула.

Даже тропинка под ногами, ведущая к дому, выглядела какой-то неправильной – словно эту землю не только вытоптали, а еще и навеки отравили, лишили способности дать жизнь хоть одному ростку.

Внутри особняк оказался ровно таким, как и ожидал Кай. Пусто, темно; все, что могло быть унесено, давно разграблено. Кай замер у лестницы, ведущей на второй этаж, в спальни.

– Я тут подожду, ладно? – ему почему-то ужасно не хотелось видеть комнату Мика, особенно вот такой, отравленной этой тьмой. – Я услышу; если что, зови. Поосторожнее на ступеньках, хорошо? Выглядят совсем обветшавшими. Словно тут не один год никто не жил, а целый век.

Рут управилась быстро. Сумка, которую она прихватила с собой, заметно распухла.

– Нашла, как ни странно, пару своих платьев, еще из прошлого дома, даже не знаю, почему до них никто не добрался, – пояснила Рут, проследив за взглядом Кая. – И одну нарядную рубашку Мика, надо будет только немного почистить и залатать. А еще альбом со старыми семейными карточками. На остальное смотреть жалко. Пойдем. Безумно хочется поскорее вернуться.

По пути обратно Рут вдруг повернулась к Каю и уставилась на него в упор. Он видел два своих маленьких отражения в ее черных глянцевых глазах, и от этого делалось неуютно и жутковато. Кай подумал, что из них всех Рут единственная выглядит гораздо старше своих лет. Дарина, с ее вечной растрепанностью и угловатостью, временами казалась сущим подростком; на нем самом, Мике, Лайме и Мирре произошедшее, конечно, тоже оставило след, но все же они и вели себя, и смотрелись на свой возраст (порой, положа руку на сердце, и сильно глупее и моложе). А вот в Рут иногда мелькало что-то не просто неуловимо зрелое, но почти что отжившее, старушечье. И дело было не только во внешности. Даже, пожалуй, в последнюю очередь именно в ней.

– Знаешь, – Рут достала расшитую рубашку Мика и теперь вертела в руках ворот, побитый молью, – когда все это случилось с тобой там, в Себерии… Ты в принципе не из болтливых, во всяком случае со всеми нами. А тогда вообще будто не только зрения, но и языка лишился. Я постоянно смотрела, как Дарина пытается тебя растормошить и разговорить, как эти попытки были бесполезны, и про себя жалела не только тебя, но и ее. Трудно все это. Но, оказывается, такое вот молчание – еще далеко не самое тяжелое.

Кай задумался. Ему не нравилось, к чему шел разговор, но Рут, видимо, очень хотелось хоть с кем-то поделиться своими мыслями. С кем-то, кто бы действительно понял. Кай порывался объяснить Рут, что Мик попросту неблагодарный, тупоголовый… Но такие выражения он использовать все-таки не стал, пусть они и казались ему более чем справедливыми. Нужные фразы подобрались не сразу.

– Клянусь, Рут, он признателен тебе. Куда сильнее, чем показывает и чем ты можешь представить. И нуждается в тебе, как никогда раньше. Я точно это знаю. А если не может найти для этого верных слов – ну, значит, все-таки в чем-то мы с ним немного похожи. Не говори ему, что я так сказал! – поспешно добавил Кай. – А по поводу того, что Мик вместо этого без конца болтает очень много лишнего, – знаешь, кажется, весь дом уже мечтает, чтобы к нам вернулась Земля и ты была способна вновь наложить творение немоты. Достойная у Бартена появилась конкуренция в плане совершенно несносных речей, он даже, по-моему, ревнует немного. Но Мик-то и до болезни особой сдержанностью не отличался.

Рут вытащила ярко-алую ниточку из вышивки, изображавшей язычок пламени. Повертела в пальцах, приложила обратно и наконец смахнула. Так, как прежде, уже точно не расшить.

– Ты прав.

1010 год от сотворения Свода, 2-й день первого летнего отрезка
Элемента, Высокий Храм

Кора

– Пожалуйста. Я последний раз умоляла тебя много лет назад, и тогда ты сохранил жизнь этому бездарю Бартену. И вот теперь обращаюсь за помощью вновь. Не слишком часто, правда?

– То, о чем ты просишь, немыслимо, – сухо ответил Коршун. – Мне, к слову, и тогда не стоило идти у тебя на поводу – посмотри, во что это вылилось.

«В то, что в этой стране наконец что-то поменяется к лучшему», – подумала Кора, но ничего не сказала.

– А сейчас ты хочешь пойти против Куницы. Страшно подумать, какие последствия будут на этот раз.

– Хотя бы уведем детей, умоляю. Здесь начнется бойня.

– Теперь, когда ты все рассказала, я смогу помешать этой бойне случиться.

Кора вздохнула.

– Не сможешь. Уже не сможешь.

Этим утром она пришла к Высокому Храму, чтобы, как обычно, связаться с Дариной, но услышала лишь ее вскрик, а потом – только тишину. Казалось, на нужные им ветра́ ушли последние крохи сил. И Дарина больше не способна сопротивляться и укрывать свои мысли.

– Там в партию вступили такие игроки, с которыми ни ты, ни я не в состоянии тягаться. Но прошу тебя: можно хотя бы попытаться пойти по пути малой крови. Эта девочка… Она правда очень многое уже сделала для Элементы. И сделает еще больше. А у тебя к тому же есть шанс сберечь жизнь Иво.

Кора знала: Коршун растил служку словно собственного сына, которого у него никогда не было. Он, как и Тесей когда-то, в итоге неминуемо проникся простотой, искренностью, преданностью и добротой Иво. И доверчивой беззащитностью.

Видят Четыре, старческая сентиментальность и саму Кору, и Коршуна в могилу сведет.

– Иво втянут в это по самые уши. Не поможешь – ему конец.

Коршун смотрел не мигая.

– Мы ведь с тобой уже столько сделали для этой страны, Коршун. Давай постараемся еще немного.

* * *

Она вышла как раз вовремя, чтобы увидеть на горизонте в чистом небе далекие точки приближающихся кораблей. Сердце забилось чаще. Вьюрок успел.

Кора на миг замерла, невольно радуясь зрелищу, а потом изо всех сил заспешила к ученикам. Когда Коршун приступит к делу, они все должны быть собраны и готовы.

Навстречу торопилась улыбающаяся Куница с семенящим за ней этим ее ходячим ужасом. Огромный лысый детина спотыкался и то и дело наступал хозяйке на пятки, но Куница не убавляла шагу и не оборачивалась.

Кора вновь едва сдержала облегченный вздох и как можно учтивее поздоровалась.

Ловушка Коршуна сработала. Он, рискуя своим сознанием, дотянулся до разума ужасного существа и уведет их с Куницей подальше. И от детей, и от Дарины.

Чем это может кончиться для самого Коршуна, Кора запретила себе думать. Теперь ей предстояло помочь ученикам укрыться.

Они все сидели в столовой – неожиданно притихшие, взволнованные, с растерянными лицами. К окрикам Коры дети давно привыкли, а вот к тихому, дрожащему, испуганному, но по-прежнему строгому голосу – совершенно нет.

Маленькая Лита жалась к своему лучшему другу, худенькому веснушчатому мальчику на пару лет постарше. Он сжимал ее руку и затравленно озирался.

– Тут совсем недалеко, – как можно спокойнее сказала им Кора. – Разбейтесь по парам и крепко держитесь друг за друга, что бы ни случилось. Приглядывай за ними всеми, – обратилась она к старшему из учеников, который через пару месяцев готовился вступить в ряды чтящих.

Он кивнул дергано и нервно, будто ему в затылок прилетел острый камушек.

– Идем.

Кора отвела их в дальний заброшенный хлев. Когда-то тут держали овец, рядом находился выпас, но потом со стадом случился мор, пастух скончался от старости, а Коршун вскоре приказал выстроить новый хлев, больше и ближе к поселению.

Тут было грязновато, но деревянное здание успело хоть немного прогреться. Сквозь дыру в крыше заглядывали веселые солнечные лучи.

Кора вздохнула и осмотрелась. Никогда прежде – ни разу в жизни – ей настолько не хотелось расставаться со своими подопечными. Но Дарине она сейчас нужна больше.

Подчинившись внезапному порыву, Кора опустилась на колени перед Литой и крепко расцеловала в обе щечки. Малышка, прекрасно чувствующая всеобщее настроение, обвила тонкими руками шею наставницы.

– Присмотри тут за порядком, ладно, милая?

Лита кивнула.

Кора напоследок оглядела учеников. Они бывали лентяями, грубиянами, невыносимыми неряхами, но все же куда чаще – добрыми, честными и смышлеными ребятами. Кивнув, Кора развернулась и вышла.

По ощущениям, сердце ее осталось в старом хлеву.

* * *

Кора поднесла ладонь ко лбу, чтобы солнце не мешало видеть приближающиеся корабли. Ветер в последние дни был такой, что щеки у нее стали красными и сухими, и их теперь обжигало свежим утренним воздухом. Трава искрилась инеем внезапных и очень поздних заморозков.

Коре хотелось немного успокоиться и убедиться, что хотя бы тут все идет как надо.

Но не получилось.

К разномастным парусам кораблей мятежников, несомненно вызванных Вьюрком, чтобы разрушить Храм, присоединились ярко-алые, с большими черными крыльями, нарисованными на них. Корабли цензоров.

Уничтожить Храм, освободив тем самым Воздух и Дарину, теперь будет не так-то просто.

Куница оказалась далеко не так глупа, как они надеялись. И из Высокого Храма в Элементу отправились не только письма, составленные Вьюрком.

И ветра́, созданные Дариной, помогли и вражеским кораблям тоже.

1010 год от сотворения Свода, 2-й день первого летнего отрезка
Элемента, Высокий Храм

Коршун

С возвышения отлично просматривался Храм и все поселение. Коршун, поплотнее запахнув на продувном ветру форменную куртку, терпеливо ждал.

Он тянул за мысленную связь, как за ниточку, позволяя проникнуть в свое сознание полностью, заполнить каждый уголок этой сочащейся, дурно пахнущей гнилью. Приманка, на которую Куницына тварь не сможет не клюнуть.

Теперь уже совсем недолго.

Если не останется Храма, не останется поселения вокруг, школы, где они столько лет обучали чтящих, то, может, и самого Коршуна в этом мире ничто больше не будет держать.

Но он продолжит цепляться до последнего.

Корабли, словно стервятники к трупу, слетались к громадине Храма. Их экипажам понадобится время, чтобы понять: они по разные стороны баррикад.

А он выиграет бесценные минуты для Коры и Дарины.

Коршун поймал себя на мысли, что почти счастлив оттого, что ему, возможно, не придется видеть, как в случае успеха Храм падет. Это выше его сил.

Ведущая сюда дорога спускалась резко, так что он сначала услышал шаги, а потом уже увидел пришедших. Первой показалась светлая стриженая голова Куницы. Следом – лысая, с белесыми незрячими глазами.

Кора предлагала ведь попробовать и иные пути – застрелить, утопить, удушить. Но эта тварь чувствовала подобные намерения издалека и не замедлила бы рассказать Кунице. Другое дело – обманом дать ему то, чего он так желал: власть над разумом Коршуна. И тем самым не дать разрушить сознание Дарины.

Так, правда, и самому обезуметь и умереть недолго.

Коршун не позволил себе вздрогнуть. Он притянул мысленную связь сильнее – будто брал собаку на короткий поводок.

Куница поднялась и недоуменно уставилась на него.

Коршун выдавил улыбку – едкую, победную, может статься, последнюю радость, что он позволит себе. Он не сдался. Дело Тесея продолжится, оно не мертво. Он столько лет берег этих людей и этот Храм – кажется, что вот именно ради такого момента.

Куница сделала шаг вперед: тварь, убежденная, что наконец-то добралась до сокровенных тайн Коршуна, вела ее за собой. Коршун расправил плечи. Ему вдруг показалось, что имя, данное ему при рождении, обрело над ним небывалую власть – и, стоит немного напрячься, он расправит крылья и улетит с этого поросшего буйной зеленью холма туда, в самое синее из небес.

Он притянул мысленную связь еще. И еще немного. Коршун знал, что нужно сделать, хотя никогда не применял это знание на практике. В нем даже шевельнулось слабое любопытство исследователя, первооткрывателя.