Вьюрок позаботится об Иво. Брат любит его, как никто другой, и уж на него можно положиться.

Кора позаботится о детях.

Дарина позаботится об Элементе.

А он должен дать им шанс проявить эту заботу. Если Куница сейчас помешает Дарине призывать ветра́, если доберется до ее разума и откроются секреты мятежников – все окажется зря.

Существо попыталось напасть и уничтожить, но он приготовился к этой атаке и знал, что нужно сделать.

И в ту же секунду Коршун притянул мысленную связь с существом на невероятную близость, слил их сознания в одно, смешал свой рассудок с илистой, протухшей водой иного сознания, преодолевая тошноту и омерзение, сделал последнее усилие – и уничтожил чужой разум, все воспоминания, саму жизнь. Существо взревело и осело, будто полупустой мешок соломы. Теперь это была лишь полая оболочка.

Падая на колени, Коршун слышал громкий крик – Куница перешла на визг, ощущая, что болезненно теряет связь со своим отвратительным слугой. Ей понадобится время, чтобы понять, что произошло.

Коршун выставил руки вперед и упал лицом вниз. Он выстоял. Тварь не сломала его. Сознание расплывалось, утекало, впитывалось в землю, но все же не исчезало. Коршун сопротивлялся как мог. Тварь теперь не сумеет добраться до Дарины. Осталось дождаться Коры.

Перед тем как лишиться чувств, Коршун увидел – почему-то вдруг совсем близко – бьющиеся стекла Высокого Храма. Темница, сдерживающая столетиями Воздух, переживала свои последние секунды.

С одних кораблей в нее летело все – камни, шквальный огонь, снаряды. А другие уже принялись нападать на этот разномастный флот.

1010 год от сотворения Свода, 2-й день первого летнего отрезка
Элемента, Высокий Храм

Дарина

Было невыносимо трудно дышать: голова все время кружилась, темнота вокруг ощущалась так, будто Дарина летит в ужасную пропасть и на дне воздуха не останется совсем.

Она изо всех сил уцепилась за эту мысль: Воздух. Их скоро освободят. Ей только надо упрятать свои мысли понадежнее. И продолжать звать ветер. И ждать.

Мир закрутился вокруг, вспыхнул белым, погас, загудел, умолк. Она вновь забыла, где находится и почему здесь оказалась.

«Тю́рьмы», – обреченно пронеслось в голове. Она снова в Тюрьмах, и скоро придут ее казнить. В животе сделалось холодно от накатившего страха. Чувство отдаленно напоминало голод, но Дарина, кажется, окончательно забыла вкус еды.

Кто-то звал ее. Она не могла понять, кто именно, и не знала, как ответить. Из горла давно уже не вырывались даже сиплые хрипы, как это бывало прежде. То, что поддерживало в ней жизнь, кажется, и само умирало.

«Смерть», – подумала Дарина безучастно. Смерть стала бы избавлением, все бы кончилось.

Ледяной узел в животе стянулся туже. А что, если она уже умерла и так теперь останется навсегда?

«Дарина, девочка, ну же, откликнись».

Этот голос был хороший. Теплый. Живой.

Дарина попыталась вспомнить, что ей нужно сделать. От неудачи по щекам покатились слезы. Она не знала, как ответить.

«Дарина, уже совсем чуть-чуть. Они уже рушат Храм. Давай же. Призови ее. Помоги нам».

А кто поможет мне? Дарина не знала, как попросить, чтобы ее услышали, но мысль эта ранила. У нее не осталось сил, совсем.

«Хорошая моя, ну же, последний рывок. Одной тюрьме тебя не удалось сломить, не позволяй и этой».

Тюрьма. Так вот что это было. Не смерть. Тюрьма.

«Зови Воздух, ну же! Они уже начали сбивать наши корабли».

У нас есть корабли? Если так, почему же я все еще здесь? Почему они не увезли меня? В этих вопросах крылось много боли.

А мысли сделались мокрым песком. Сколько ни сжимай их в руках, все равно рассыплются.

«Дарина, ну же, пожалуйста! Я вижу в уцелевшее окно, сюда идет Куница! А меня, если все так продолжится, просто придавит обломками».

Куница. Какое хищное, злое слово. С ним в жизнь Дарины когда-то пришло огромное страдание.

Жизнь. У нее все еще есть жизнь. За жизнь всегда нужно бороться.

«Зови Воздух! Рушьте Храм, помогите нам!»

Она не понимала почему, но вдруг четко осознала: Храм обязательно должен быть разрушен. Она клялась. Дарина не помнила, кто именно, но она точно знала: кто-то ждет ее снаружи. И ей пора выходить.

Из последних сил – каждая мышца в теле напряглась, каждый сустав жгло, последний глоток воздуха покинул легкие, темнота вокруг стала ярко-алой, и глаза опалило огнем – она все же разомкнула губы.

И призвала Воздух разрушать.

Грохот оглушил ее.

На этот раз Дарина и правда падала: мир вокруг оказался до тошноты реальный, в нем были краски, звуки, холод, свет. Ее собственное тело сделалось жутко худым – будто одни только кости и остались, – но все же достаточно тяжелым, чтобы стремительно нестись вниз.

«Вот теперь я точно умру», – промелькнуло в голове, и в этой мысли звучало невыразимо много боли. Дарина в одну секунду вспомнила дом, семью, Кая, Литу – и поняла, как невыносимо будет все это потерять.

Пол внизу устилали осколки стекла, каменное крошево, обломки кораблей. Дарина умерла бы мгновенно, не подхвати ее кто-то у самой земли. Объятия были невесомыми, но очень надежными.

Она едва удержалась на дрожащих ногах и обернулась. Позади, освещая все вокруг слепящим белым сиянием, стояла удивительная незнакомка – парящая, будто бесплотная, и одновременно мощная, как сама твердь горы, вечная, огромная, невероятно прекрасная, не будь ее лицо искажено таким жутким негодованием. Вся сплошь сотканная из белизны – лицо, волосы, одеяние, глаза… Это она не дала Дарине упасть, и ей хорошо было известно имя этого существа.

Стихия пробудилась. Воздух теперь тут.

«Так вот ты какая!» – восхищенно подумала Дарина. Вот кто удерживал ее в плену все эти нескончаемые дни.

Невозможно было представить, что подобное создание тоже когда-то удалось пленить.

Новые объятия чуть не сшибли Дарину с ног. На этот раз они были неуклюжими, человеческими, такими горячими и порывистыми, что у Дарины тут же полились слезы из глаз. Настоящие, искренние слезы.

– Дарина, девочка, умница, – все приговаривала Кора, гладя ее по голове совсем как Литу. – Ты смогла. Смогла.

– Стоять! – послышался вопль за их спинами.

Дарина обернулась. Ответный крик застрял в горле: она вспомнила в тот момент о каждой камере в Водных тюрьмах, о Фламе, Элли, Трое, об ужасной себерийской войне, – и все же хотела заорать: «Берегись!» Но отчего-то не смогла.

И секундное это промедление стоило главному цензору Элементы жизни. Ослепленная яростью, Куница не увидела, как огромный, поднятый Воздухом острый кусок стекла несется прямо к тому месту, где стояла она.

Дарина застыла. Кора замерла рядом с открытым ртом.

– Идем! – она очнулась первая. – Громят наши корабли.

Не смея обернуться, Дарина кинулась прочь из рушащегося Храма. Летящие в них с Корой осколки отводились решительной рукой Воздуха. Уж жизни Дарины и Коры в этой бойне точно будут спасены.

Дарина выбежала наружу и все никак не могла надышаться, чувствуя, что нет в жизни ничего прекраснее слепящего света, и зеленой травы, и холодного свежего ветра. Но эта радость длилась недолго.

Воздух встала у нее за спиной, Дарине не надо было оборачиваться, чтобы почувствовать это. И она знала, что нужно делать. Взмахнув рукой, Дарина указала на вражеские корабли.

Ей уже приходилось убивать в себерийской войне, и не раз, и Дарина горько раскаивалась в каждом из этих решений. Большую часть времени размышлять о таких вещах было просто выше ее сил, и никакие оправдания, что ведь они с Каем спасали свои жизни, не работали. Смерть есть смерть, убийство есть убийство.

Но теперь уничтожала словно не она сама. Дарина являлась орудием, почти без собственной воли – она могла только чувствовать, как потоки разрушительных вихрей непрестанно несутся из ее ладоней, но при всем желании не была способна противиться.

И она снова спасала этим кровопролитием жизни – себе, Коре, детям и остальным чтящим.

Глаза слепило от пыли, уши заложило грохотом, кошмарным треском и – самое худшее – стонами умирающих. Воздух не щадила никого. Корабли были будто бумажными игрушками из детства Дарины – они с Фламом пускали их по весеннему ручью, а соседские мальчишки, вечные обидчики, из вредности целились камнями в хлипкие суденышки, пытаясь потопить.

Дарина зажмурилась. Она совсем продрогла в тонкой рубашке на ледяном ветру.

Воздух никак не могла успокоиться. Повсюду – минуя Дарину с Корой – летели остатки того, что когда-то было Высоким Храмом. Воздух хватала огромные каменные обломки – и швыряла в корабли. Измельчала стекло в пыль. Гнула металл.

Кто-то крепко сжал ладони Дарины и с силой дернул вниз. Она открыла глаза. Напротив стояла рыдающая, белая от страха Кора.

– Остановитесь. В небе остались только наши корабли.

Воздух услышала Даринин призыв прекратить.

Глубоко вдохнув, она решилась осмотреться. Травы больше не было видно – каждый шаг оказался усыпан остатками Храма и обломками кораблей. Тут и там лежали трупы цензоров со свернутыми шеями. Дарину замутило и точно стошнило бы, будь в желудке хоть что-то. Тем острее ощущались болезненные спазмы, согнувшие ее пополам, и кислая горечь во рту.

Дарина наконец подняла голову и медленно обернулась. Воздух по-прежнему стояла неподвижно у нее за спиной, лицо Стихии искажал все тот же смертоносный гнев.

Уцелевшие корабли один за одним стали опускаться прямо на обломки Храма. Из них выходили люди – бледные, трясущиеся, некоторых, как Дарину, выворачивало наизнанку.

Никто не решался говорить. Даже ветер стих. Дарине столько надо было спросить у Коры – про Литу, Кая, Иво, про все то, что случилось здесь, пока она находилась в плену. Но сил совершенно не осталось.

И тут в наступившей тишине раздался новый ужасающий вопль, так хорошо ей знакомый.

* * *

Дарина мчалась через обломки, спотыкаясь, падая, превозмогая ужасную сверлящую боль в висках. Перед глазами мелькали черные и бурые пятна, локти и колени сбились до мяса, она порвала рубашку и теперь придерживала одной рукой лоскут ткани, иначе бежать пришлось бы почти по пояс голой.

Дарина даже не знала дороги, но все неслась на этот крик, ведомая им. Следом, кляня ее на чем свет и умоляя замедлиться, торопилась Кора.

Про Воздух Дарина теперь и вовсе забыла.

…Она ворвалась в этот сарай, едва не проломив собой на бегу ветхую деревянную дверь. Ученики стояли зажмурившись, заткнув уши. От боли их лица уже были иссиня-бледными.

– Лита! – сорвавшимся голосом заорала Дарина.

Лита, кричавшая из угла, кинулась к ней на шею и вцепилась руками, ногами, ногтями, словно одичавший зверек, разве что зубами в плечо не впилась. Вопль прекратился. Дарина сжала ее со всей силой, со всем страхом за ее и свою жизнь, всей тоской, любовью, радостью, на которую только была способна. Слезы лились на плачущую Литу, капали в прореху порвавшейся рубашки и щекотали голую кожу. Дарина рыдала громче самой Литы и все повторяла сквозь всхлипы, не в силах остановиться, словно и сама только осознала наконец:

– Я тут, малышка. Все будет хорошо. Я теперь тут. Тут. Тут.

1010 год от сотворения Свода, 4-й день первого летнего отрезка
Элемента, путь к Пределу

Дарина

Лита заворочалась и попыталась улечься поудобнее, пробормотав что-то недовольное сквозь сон. Ей определенно было не особенно здорово дремать вот так, на руках у Дарины, но малышка упорно отказывалась упускать ее из виду (вот и сейчас ни за что не согласилась слезть с колен и лечь нормально). Словно это было возмездие за долгие дни одиночества – теперь приходилось есть, спать и заниматься вообще любыми делами в этой неизменной компании.