– Нет, все равно хорошее, – Лючия покачала головой, и в такт этому движению качнулись две ее светлые косички. – Иди. Так будет правильно. А глупостей при желании и без клинка можно наделать. Только что имели счастье убедиться.

Никола последний раз взглянул на оставленную на полу работу – кажется, едва-едва начало нормально получаться. На Лючию, грустно улыбающуюся ему, – безумно хорошенькую в ярко-желтой рубашке с белыми одуванчиками. Оплакал мысленно этот вечер, начинавшийся так чудесно. И отправился к Лавру.

* * *

Дверь была приоткрыта.

– К тебе можно? – Никола осторожно заглянул внутрь.

Лавр тут же подскочил с места.

– Конечно. Конечно, входи!

Никола подумал, что нечасто все-таки увидишь Лавра, не знающего, куда деть взгляд. Редкий зверь.

– Держи, – как можно спокойнее сказал он, протягивая клинок. – Ты в Куполе оставил.

– Спасибо, – Лавр забрал свое оружие, по-прежнему избегая смотреть на Николу. Впервые, кажется, он выглядел настолько пристыженным и разбитым.

Молчание затягивалось. Никола замер в нерешительности. Похоже, запланированного разговора о перемирии все-таки не выйдет, – во всяком случае, у Николы не было ни единой идеи, как его начать. Он уже почти было приготовился развернуться и уйти, когда Лавр наконец сказал:

– Прости. Я наговорил ужасных гадостей. Вам с Лючией. Вел себя недопустимо.

– Все в порядке. Ну, то есть монолог и впрямь получился так себе, и перед Лючией тоже лучше извиниться. Но мы же видим, как тебе тяжело.

Лавр опустился на кровать и, положив клинок рядом, весь сгорбился. Никола подумал, что стоило, наверно, взять Лючию с собой, потому что, как вести себя сейчас, он понятия не имел. Так что просто молча сел напротив.

Лавр застыл неподвижно. Долгую минуту спустя Никола все же заговорил:

– Мы правда переживаем.

Лавр затравленно посмотрел в ответ. Никола невольно задумался о том, как они в эту секунду поменялись ролями. И каково было Лавру все эти годы сотни раз вот так сидеть напротив, успокаивая и подыскивая нужные слова.

– Ну извинился же ты только что передо мной. В чем такая великая разница будет?

– Ну как минимум – в том, что ты не прошелся нарочно по мне у всех на глазах.

Тяжело все-таки, должно быть, таскать повсюду за собой таких масштабов гордыню. Николе за эти годы столько досталось публичного позора и порицаний, что он невольно выработал ко всему этому иммунитет. На плаву держала мысль, что злые насмешки в действительности куда больше говорят о насмехающемся, чем о его жертве. Но едва ли это соображение утешило бы сейчас Лавра.

– Кто из вас первый скажет всему этому «стоп», тот и окажется умнее и взрослее.

– Я после сегодняшнего точно не поползу к Липе на коленях. И теперь, честно говоря, очень сомневаюсь, что в случае чего прислушаюсь и к ее извинениям. Если, конечно, на меня снизойдет такая благодать.

– Ну ты серьезно? После всего, что вас связывает, – из-за такой вот ерунды?..

– Ну, может, для тебя это и привычное дело, когда…

– Лавр. Пожалуйста. Я не собираюсь вновь слушать гадости, а потом извинения. Если больше нечего предложить, то я пошел.

Лавр безвольно опустил руки. Жест получился почти картинный, но Никола не сомневался: переживания за ним стояли самые настоящие.

Какие-то все кругом в последнее время сделались очень нервные.

– Может, для нее и правда лучше так, как сейчас. Ее выбор. И столько лет был таковым.

– Ты головой недавно не ударялся? – полюбопытствовал Никола. – А то, может, я не там источник проблем ищу.

Лавр проигнорировал это замечание.

– Всерьез подумываю обсудить с отцом расторжение помолвки. Не очень частая у нас история, но, если обе стороны согласны, может, и удастся что-нибудь придумать?

– Ты сдурел? – Никола решил быть чуть прямолинейнее. Теперь он осознавал, почему так часто слышал этот вопрос от Лавра в свой адрес. Как еще на подобную чушь можно реагировать? – Я все понимаю: гордость, ревность, обиды, сердце там разбитое, но ты хоть чуть-чуть слышишь, что несешь? Лавр, да она все эти годы меня изводила исключительно потому, что ты, по ее мнению, из-за нашей дружбы от нее отвернулся! Какой вообще выбор, о чем ты?

Лавр пожал плечами.

– Может, кому-нибудь из нас с ней поговорить? Мне или…

– Нет. Не вмешивайтесь, – громко отрезал Лавр.

У Николы уже сил не было сегодня обижаться на его грубости. Вот бы Лавру или Липе так же быстро надоедало свое оскорбленное самолюбие нянчить.

В дверь постучали.

– Войдите, – не вставая, пробурчал Лавр.

– О, вы оба здесь, – послышался за спиной голос Вяза.

Никола поднялся с места, молясь Великому Змею, чтобы Лавр не вздумал прямо сейчас выкладывать отцу свои соображения о расторжении помолвки.

Вяз выглядел ужасно грустным и словно не замечал царившей в комнате обстановки и настроения сына. Казалось, произошло нечто невероятно трагичное. Вечер все меньше и меньше нравился Николе.

– Что-то случилось? – спросил он.

Правитель медленно кивнул. Никола готов был поклясться: в глазах у него блеснули слезы. Вяз прокашлялся, прежде чем сказать:

– Случилось. Старого Оя не стало.

Горе

Никола никогда прежде не видел, чтобы иномирцы горевали вот так – все разом и безутешно. Это были не просто первые похороны на Корабле – казалось, вместе с уходом Оя порвалась одна из ниточек, прочно соединявших иномирский народ с их земной историей. Исчезла память многих веков и десятков поколений, канула в небытие целая эпоха. Не стало существа, бывшего старше их всех, – у любого из иномирцев нашлось бы нечто связывающее его с древним Хранителем Леса. И никто из них не помнил себя без него.

Ой последние годы все реже и реже покидал свой пост и почти не участвовал в жизни Корабля. И все же, как выяснилось, был невероятно дорог иномирскому народу. Никола, положа руку на сердце, никогда не испытывал к Ою теплых чувств и точно знал, что это взаимно. И ему сложно оказалось в полной мере разделить горечь утраты – но от него этого, кажется, никто и не ждал. В голове не укладывалось, что Ой, проживший сотни лет, не сдавшийся перед бедами и Отлетом, уйдет вот так – в тишине и одиночестве, видимо, просто от старости. Вяз, нашедший его в Лесу, сперва решил, что Хранитель всего лишь спит, и даже успел удивиться, почему тот не слился, как обычно, с Лесом. Осознание пришло не сразу.

В день Прощания в Куполе стало очень темно: все украшения сняли, свет приглушили, раздавленные скорбью иномирцы нарядились в черный. Играла невероятно заунывная мелодия, от которой на душе моментально делалось скверно. Даже Лавр, обнимавший плачущую Лючию, не стыдился своих слез. Никола совсем растерялся, не понимая, как себя вести. Кажется, он был здесь сегодня лишним, но и не прийти не мог. Ему определенно не хотелось кого-то обидеть или оскорбить своим пренебрежением.

Никола прислушался к Аме, тоже грустному и сложившему крылья. И киты, которым Ой уж точно оставался чужим, сегодня не резвились, разделяя общую боль.

Вяз произнес совсем короткую речь, полную уважения и любви к умершему. Музыка затихла. Остались только тишина, темнота и тихие всхлипы.

Так Никола узнал, что иномирцы предпочитают скорбеть молча.

* * *

Время, споткнувшись об общую печаль, замедлилось было, а потом снова принялось набирать обороты. После долгих дней плача и молчания, когда Никола совершенно не понимал, что говорить и куда себя девать, настали наконец и иные. Корабль возвращался к привычной жизни.

Слабая надежда, что общее горе примирит Лавра с Липой, не оправдалась. Кажется, что все стало едва ли не хуже – утешения Липа искала исключительно в обществе Дуба. У Николы окончательно перестали находиться хоть какие-то верные слова. Но если Лючии в минуты грусти хватало просто того, чтобы он был рядом, то как теперь вести себя с Лавром, сделавшимся угрюмым и озлобленным, Никола решительно не понимал.

Cпустя неделю после похорон Никола, сославшись на головную боль и усталость, отпросился у Еля и выкроил для себя несколько часов желанного отдыха. Онатара – или достойная ей замена – по-прежнему не отыскалась в иномирском небе, но Никола с Елем пока не теряли надежды. Где-то в глубине души Никола и сам уже начинал верить, что эти звезды ему теперь куда роднее человеческих. Дом его отныне таков, и его не хочется покидать.

Этим вечером Никола с Лючией в молчании наблюдали за тем, как Лавр учит сестру фехтовать. Чтобы хоть немного порадовать и отвлечь маленькую Элоизу, Вяз подарил дочери первый клинок. Брать его в руки ей разрешалось исключительно в обществе отца или брата, и лезвие к тому же было едва заточено, но эти ограничения ничуть не умалили восторга.

Ловкости и храбрости Элоизе было не занимать, и получалось у нее, кажется, правда здорово. Хоть Лавр за весь урок ни разу не улыбнулся и не похвалил сестру.

А в Николе Элоиза с клинком в руках будила странные чувства. До нынешнего момента ему все казалось, что от Элоизы-малышки, забиравшейся к нему на руки и требовавшей прочитать ей одну и ту же книжку снова и снова, его отделяет какой-то прошедший день. Только обернись назад – и вновь окажешься там, чтобы опять по десятому разу играть в прятки в ее детской. Но нет, вот она, сегодняшняя Элоиза, – бойкая, смелая, хохочущая и воинственная, почти совсем уже как будто взрослая. И – так внезапно – едва ли не чужая, далекая и непонятная, ничуть не похожая на Николу ни в чем. А ведь все ее первые годы они были лучшими друзьями, со своими секретами, играми, сказками…

– Вы все равно навсегда останетесь ее братьями. Вы оба, для нее нет никакой разницы, – повернувшись к Николе, тихо сказала Лючия.

Никола замер, не зная, что ответить. Кажется, все переживания оказались написаны у него на лице. Или же просто обычная проницательность и сегодня не изменила Лючии.

– Какой бы копией Лавра она ни росла, тебя она от этого любит не меньше.

Никола по-прежнему молчал, не сводя взгляда с Лючии.

– И как бы быстро она при этом ни взрослела, – продолжала Лючия. – Когда я проснулась в тот день и поняла, сколько времени прошло, мне стало очень страшно. Что вы за эти годы превратились в совсем уже взрослых незнакомцев, еще и настолько старше меня. Что мы теперь сделаемся друг другу посторонними. Но хватило первый раз вас увидеть – вас всех, – чтобы понять, что нет, вы всегда будете моими Лавром, Николой и Элоизой. Пусть даже и сто лет минует, и двести.

– Ох, поверь, ты бы не захотела увидеть, во что я превращусь через двести лет. У людей с этим все-таки посложнее.

Лючия с улыбкой покачала головой.

– Ты ведь понимаешь, о чем я.

– Понимаю. И спасибо, – негромко поблагодарил Никола. – Пусть и правда будет так.

Лавр опустил клинок.

– Хватит на сегодня. – Он протянул руку, чтобы забрать у моментально насупившейся Элоизы оружие. – Мама и так нам вчера с отцом высказала, что мы растим маленького кровожадного бойца. Хотя мне первый клинок вообще в четыре года выдали.

– И что из этого вышло… – пробормотала под нос Лючия так, чтобы услышал только Никола.

Он хмыкнул.

– Надо мной смеетесь? – спросил Лавр, садясь напротив.

Элоиза осталась стоять, фехтуя в одиночестве воображаемым мечом.

– Ну что ты, как можно, – успокоил Никола. – Особенно когда у тебя в каждой руке по клинку.

– Ты прав, лучше не стоит, – мрачно согласился Лавр.

Никола взглянул на часы. Совсем еще рано. Признаваться самому себе было стыдно, но обществом Лавра он теперь почти тяготился – а до сна оставалось порядочно времени.

Лючия порылась в своей рукодельной сумке и отыскала маленькую колоду разноцветных карт.

– Смотрите, что у себя нашла в одном из ящиков стола. Совсем про нее забыла. Хотите, сыграем? Она еще моей бабушки.

Лавр махнул рукой:

– Раскладывай.