Фелина закрыла глаза и погрузилась в короткий, беспокойный сон, которого было недостаточно, чтобы полностью восстановить ее тело после многократных анестезий. Она проснулась от вибраций, которые с определенной периодичностью заставляли «цистерну» дрожать. И которые, по-видимому, вызывали что-то еще – то, что Фелина однажды случайно обнаружила. И что могло стать для нее вопросом жизни и смерти, если бы только она сумела правильно этим воспользоваться.

Фелина приподнялась в темноте.

Табея спит?

Она прислушалась к ровному дыханию, которое время от времени прерывалось храпом ее «сокамерницы». Фелина осторожно нащупала то, что спрятала в изголовье кровати, под матрасом.

Похититель не заметил часы, лежавшие во внутреннем кармане ее школьного рюкзака – среди книг, ручек и бумаг. Рюкзак она нашла в шкафу, рядом со своей одеждой. А может, он оставил их нарочно?

Зачем забирать что-то у заложницы, если ты все равно собираешься вскоре лишить ее жизни?

Фелина натянула одеяло на голову, чтобы Табея не заметила, как она нажмет кнопку и активирует подсветку часов. Она не доверяла своей сокамернице, которая явно страдала стокгольмским синдромом – судя по тому, как восторженно называла их похитителя «мой друг». С каждым днем Табея становилась все более странной: царапала себя до крови, произносила хвалебные речи в адрес их тюремщика, за которого хотела выйти замуж и была готова даже умереть.

А может, Табея просто талантливая актриса? Что, если похититель приставил ее в качестве надзирательницы?

«Если так, она ни в коем случае не должна узнать, что у меня есть…»

– Какого черта?..

Фелина вскрикнула.

Кукольное лицо возникло над ней так же внезапно, как мгновение назад с нее сдернули одеяло.

В ярости Табея вырвала у нее из рук часы.

– Что ты от меня скрываешь, дрянь?

8

Цорбах

Мне с трудом удалось растопить печь. Березовые дрова оказались слишком сырыми, и, когда я наконец справился, весь центральный отсек судна был полон дыма. Я открыл иллюминатор и извинился перед своей гостьей, которая уже прошла первый тест на сообразительность – вчера она внимательно слушала, а сегодня днем сумела найти дорогу к моему плавучему дому. Раньше я вообще не принимал здесь гостей. Дом на воде был моим убежищем, тайным укрытием. До него было настолько неудобно добираться, что я раньше всерьез надеялся, пробираясь к берегу по неутоптанной тропе, сквозь кусты и ветви, стряхнуть с себя всех тех демонов, что преследовали меня в повседневной жизни. Но давно оставил эту надежду.

Раньше найти путь к моему «оазису» было еще труднее. Я всегда следил за тем, чтобы никто не видел, как я сворачиваю с Никольской дороги недалеко от Потсдама и углубляюсь в лес. Поначалу я был настолько параноидально осторожен, что даже откручивал номерные знаки, прежде чем начать протискиваться на своем помятом «вольво» сквозь заросли ежевики – до тех пор, пока не оказывался так далеко от дороги, что машину невозможно было заметить даже в ясную погоду. Но потом Алина Грегориев нашла мое убежище. Пришла ко мне и рассказала об одном пациенте, которого она лечила. Ей показалось, что она узнала в нем самого разыскиваемого преступника Германии. С тех пор мой плавучий дом уже никогда не был тем уютным местом, каким был прежде.

– Вы собираетесь сдать вещи на хранение? – спросила меня Эмилия.

Мы сидели друг напротив друга – на двух из упакованных коробок для переезда, которые были расставлены по всей лодке. Со своего места она могла видеть сквозь решетчатое окно плакучие ивы, которые образовывали естественный навес над заливом, невидимым со стороны воды.

– Пожалуй, все просто выброшу, – сказал я, отпивая из жестяной кружки растворимый кофе с порошковыми сливками. Я понимал, почему мать Фелины отказалась его пить, но мой камбуз не был рассчитан на взыскательных гостей, а мне это пойло вполне нравилось. – Я не могу позволить себе гараж. Я сажусь в тюрьму.

– Я знаю, – прокомментировала Эмилия, что меня не удивило.

Хотя мой приговор не вызвал большого резонанса в прессе, его не удалось полностью замять. Мы судились два года, и Кристина Хёпфнер сделала все возможное. Она убедительно доказала обвинению, что я находился в состоянии оправданной крайней необходимости, когда совершал то, за что меня судили. Даже я на мгновение поверил в свою невиновность и согласился на апелляцию, которой мы оспаривали решение суда первой инстанции. Сейчас я понимаю, что это была ошибка. Но, по крайней мере, она дала мне отсрочку, и я использовал ее, чтобы провести больше времени со своим сыном Юлианом.

В конечном счете моя вина не вызывала сомнений. Я был уверен, что на операционном столе в больнице имени Мартина Лютера лежал тяжело раненный Франк Ламан, тот самый Собиратель глаз, которого я искал. И у меня были все основания в это верить: мой стажер сам признался мне в этом по телефону. Я не знал, что к «признанию» его принудил, приставив к его виску пистолет, настоящий преступник. Майк Шолоковски по прозвищу Шолле.

И поскольку я продолжал верить, что именно Франк похитил моего сына, я не мог рисковать тем, что он умрет на операционном столе, не успев раскрыть, где держит Юлиана. Поэтому я ворвался в операционную и заставил анестезиолога вывести Франка из наркоза. Это стоило жизни моему стажеру – и свободы мне. Правда, суд в итоге не признал меня виновным в убийстве, как того добивалась прокуратура, – учитывая мое душевное состояние, меня осудили «всего лишь» за причинение телесных повреждений, повлекших за собой смерть. Но срока меньше четырех лет, – из которых я должен был отсидеть не менее двух с половиной, – Кристина Хёпфнер выбить не смогла. И я на нее не злился – наоборот, был ей бесконечно благодарен. Хотя бы за то, что до вынесения приговора мне не пришлось сидеть в СИЗО. В моих глазах приговор был справедливым. Даже если бы Франк все равно умер во время операции – исключать этого было нельзя, – я сознательно лишил его шанса выжить.

– И когда вы туда отправляетесь? – спросила Эмилия.

– Послезавтра.

– О, так скоро? – снова сказала она, но теперь ее голос звучал растерянно. Очевидно, она упустила эту деталь в прессе. – Я надеялась, что у вас немного больше времени. Боюсь, в таком случае вы ничем не сможете мне помочь. – Она собиралась встать.

– Может, вы сначала расскажете, что вообще привело вас ко мне? – предложил я. – По телефону вы не захотели говорить об этом.

Эмилия слабо кивнула и снова села. Ее взгляд скользнул к потрескивающей дровяной печке в камбузе. Вместе с керосиновой лампой, которую я повесил на крючок под низким потолком, она создавала почти романтическую атмосферу в каюте – совершенно неподходящую к цели визита. Мне показалось, что тусклое освещение пришлось Эмилии по душе. Желтовато-красный свет действовал как мягкий фильтр, немного сглаживающий морщины печали на ее лице. Она выглядела усталой, как человек, который чувствует приближение простуды, но не может лечь в заветную постель, потому что его ждет неотложное, тягостное дело. Однако я не мог понять, блестят ли ее глаза от жара, от слез или же это просто следы моросящего дождя, который снова зарядил снаружи. Ее темные волосы тоже были мокрыми. Ее хвост до плеч блестел, как веревка, смоченная в масле.

– Я не знаю, с чего начать, – пробормотала она и опустила взгляд на свою обувь. На ней были ботильоны, заляпанные грязью с лесной тропы, которые казались слишком маленькими для ее длинных ног.

Я был уверен, что до похищения ее дочери подавляющее большинство мужчин назвали бы ее «красивой», «привлекательной», а может, и вовсе – «потрясающей». Но горе лишило ее всякого обаяния. На коже появились пятна, а некогда выразительные черты лица – высокий лоб и выступающие скулы – теперь казались такими же вялыми, как и рукопожатие, которым она меня поприветствовала.

– Полагаю, речь идет о Фелине? – мягко подтолкнул я ее к продолжению разговора.

Эмилия кивнула.

– У вас проблемы с полицейским расследованием?

– У меня проблемы с мужем.

Моя рука с кружкой замерла на полпути ко рту.

– В каком смысле?

Она подняла на меня глаза. Я интуитивно чувствовал, что она ждала этого момента. Боролась с собой, не зная, стоит ли мне довериться, и вот теперь достигла точки невозврата.

– Это было около недели назад. Я отдыхала в нашей спальне… Мы живем в Николасзе.

Такое поведение было знакомо мне по многочисленным допросам, которые я проводил, когда работал полицейским, и по интервью, которые позже брал как журналист. Страх открыть душу чужому человеку нередко превращал людей в болтунов. Они наполняли свои фразы второстепенными подробностями, лишь бы оттянуть момент, когда придется раскрыть жуткую правду, которая их так тяготила.

– Так вот, я услышала звонок в дверь, что меня рассердило – я только задремала и теперь уже не смогла бы сомкнуть глаз, даже с валиумом. Мы никого не ждали, да и кто к нам может прийти? Соседи нас избегают, как и большинство друзей, будто потеря ребенка – заразная болезнь. Я их не виню. Те немногие, кто способен выдержать гнетущую тишину в нашем бунгало, теперь точно не приходят без предупреждения.

– Итак, в дверь позвонили, – мягко подсказал я, чтобы направить ее мысли.

– Мой муж, Томас… Он открыл входную дверь и вышел на улицу, что меня очень удивило.

– Почему?

– Лил такой же сильный дождь, как сегодня. А на Томасе были только домашние тапки и тонкие брюки. Тем не менее он очень долго оставался снаружи, в такую ужасную погоду.

– Так кто же все-таки позвонил в дверь?

– Именно поэтому я здесь. Муж утверждает, что это была служба доставки. Курьер, который перепутал адрес.

– А вы сомневаетесь?

– Я наблюдала за Томасом из окна спальни. Он вышел к садовой калитке и на тротуар лишь спустя какое-то время – после звонка прошло несколько минут.

– Зачем?

– Этим вопросом я тоже задалась. С моего ракурса было плохо видно, но я заметила фургон, припаркованный прямо напротив нашего дома.

– Значит, все-таки подтверждается его версия о курьере, – вставил я.

Она тут же возразила:

– Что он вышел на улицу, под дождь, в войлочных тапках? Нет. К тому же это был не грузовик DHL, UPS, Hermes или какой-то другой службы, а грязный фургон без логотипа компании.

– Сейчас многие доставщики используют личные машины, – заметил я. – Бедолаги работают как самозанятые предприниматели. Я как раз недавно смотрел репортаж – там это называли изощренной формой эксплуатации и способом для работодателя уклониться от своих обязательств.

Эмилия кивнула.

– Я знаю, но все равно… тут что-то не так.

– Что именно вызывает у вас это ощущение?

Она раздумывала, как ответить. Вероятно, колебалась, потому что наступил ключевой момент ее рассказа.

– После того как поняла, что Томас направился к фургону, я тоже пошла к двери. Оттуда мне было видно хуже, да и дождь усилился, превратился в сплошную завесу. И сквозь нее я увидела, как мой муж выбрался из фургона.

Я прищурился, будто мне что-то попало в глаз.

– Он выбрался из фургона?

– Думаю, да.

– Вы не спросили его об этом напрямую?

– Спросила. Он говорит, я ошиблась.

– А вы видели, как он садился в фургон?

– Нет. И если честно… возможно, мое зрение меня обмануло. Я ведь незадолго до этого приняла валиум.

– Вы говорили об этом с полицией? – спросил я.

Она выдавила из себя горький смешок.

– Чтобы окончательно разрушить жизнь мужа? Вы ведь были и полицейским, и репортером. Знаете, на кого в первую очередь падает подозрение в таких преступлениях.

Я кивнул. Более чем в восьмидесяти процентах убийств – а дело Фелины Ягов, увы, скорее всего, квалифицировалось именно так – преступник был из ближайшего окружения жертвы.

– В соцсетях нас уже давно травят. Люди считают подозрительным даже то, что Фелина училась в школе, где преподает Томас.

Голос Эмилии стал чуть хриплым.