Командор моего сердца. I. Некромантка и командор (страница 5)
События, о которых недавно напомнил Миранде Камил, были лишь вехами на пути к неизбежному. Находились люди, которые раз за разом пытались остановить надвигающуюся бурю. Но всегда находились и те, кто, не стесняясь в средствах, ускорял её приближение. Одни строили мосты, другие поджигали их – и никто не знал, кто в итоге перевесит.
Напряжённость в отношениях между чародеями и церковью усиливалась из‑за предубеждений последней к эльфам. Священники шептали о «проклятой крови», а в алтарях горели свечи, пропитанные эльфьей пыльцой – то ли для защиты, то ли для унижения.
Эльфы населяли северный материк задолго до людей. Существовало множество теорий о том, что произошло потом, но мало что можно было утверждать с уверенностью.
Неоспоримым оставалось, например, то, что до того, как эту землю заселили люди – даже до того, как появился нежно любимый Мирандой прекрасный и развратный Эстер, – эльфийская империя объединяла по меньшей мере весь континент, а возможно, уходила и далеко за его пределы. Её руины, покрытые мхом и плющом, хранили молчание. Но если прислушаться, можно было уловить отголоски былой славы: шёпот фонтанов, звон хрустальных колоколов, смех на древних языках.
Эльфийские руины разной степени масштабности можно было обнаружить тут и там. Но время бессмертного народа ушло. И что бы ни стало причиной его упадка, человечество взялось писать свою историю. Камни эльфийских городов стали фундаментом людских замков, их знания – основой запретных гримуаров, а их кровь – ингредиентом для эликсиров власти.
Человечество, как считали некоторые философы (и вполне соглашалась Миранда), хоть и было слабейшим среди всех известных науке разумных видов, имело одно неоспоримое достоинство: оно умело порабощать и обманывать всё, что встречало на своём пути. Бессмертные эльфы не стали исключением.
Уже несколько столетий они стали не более чем рабами для правивших миром людей. Их изящные руки теперь тянули плуги, их мудрые глаза следили за хозяйскими полями, а их песни превратились в стоны под кнутом надсмотрщика.
Миранда знала о положении вещей хорошо, как никто. Эстер любил рабство, холил и лелеял его, делая второй своей силой и особенностью – наравне с тем, что каждый уважаемый человек в Магистории должен был владеть магией. Никто особо не стал бы его упрекать, если бы эта магия оказалась запретной. Миранда видела, как в его глазах загорался алчный блеск при виде закованных эльфов, как он смаковал слово «собственность», словно дорогое вино.
Человечество с равным удовольствием сделало бы рабов и из эльфов, и из демонов. И дело тут было, откровенно говоря, вовсе не в отличиях и угрозах, которых оно якобы боялось. Оно сделало бы рабов просто потому, что каждый был бы рад, если бы какую‑то часть работы делали за него. В этом циничном расчёте, в этом стремлении к комфорту без усилий таилась самая страшная правда о человеческой природе.
Отличие между эльфами и демонами в этом случае состояло лишь в том, что демоны были опасны. Маги, пытавшиеся их подчинить, чаще всего сами оказывались в рабстве и тоже становились непредсказуемы. Потому обычные люди боялись и тех и других. Страх этот жил в каждом доме: передавался от матери к ребёнку, закреплялся в пословицах и запретах, обрастал легендами о пропавших без вести чародеях.
Большинство эльфов оставалось смиренно и покорно на протяжении всей своей весьма сократившейся жизни. Исключение составляли дикие кланы – горные, лесные и изредка даже подземные. В далёкие времена они отказались склонить голову ради возможности жить среди людей и с тех пор скрывались в непроходимых чащах.
Они тоже мало походили на благородных эльфов прежних времён. И, откровенно говоря, частенько были злее любого выводка демонов – потому что всё ещё считали себя хранителями памяти о тех временах, когда эльфы правили землёй. Их глаза горели древним огнём, а в руках всегда был готов лук или клинок – не для охоты, а для защиты своей правды.
Когда нараставший раздор между магами и Церковью вспыхнул ярким пламенем, эльфы самых разных наклонностей – как те, кто родился на свободе, так и те, кто жил в городах, но всегда о ней мечтал – посчитали это отличной возможностью изменить положение вещей. Их союз с магами выглядел пока слабо возможной перспективой, зато их война с Церковью уже стала реальностью. В лесах загорались костры мятежников, в горных ущельях звенели мечи, а в городских подвалах шептали заговорщики.
На фоне этих двух одновременно вспыхнувших восстаний человечество не собиралось делать никаких выводов о своём собственном несовершенстве. Оно предпочитало видеть врагов снаружи, а не в зеркале собственных поступков.
Глава 11
Четыре наиболее крупных королевства, согласно апокрифическим легендам четырёх сторон света, происходившие от четырёх потомков Пресветлой Девы, никогда не ладили между собой.
Магистория Эстер презирала все земли, где правили бездушные – те, кто не имел связи с Запредельем. Её дворцы сверкали магией, а улицы кишели шпионами, следившими за каждым, кто мог угрожать её превосходству.
Империя Каледос, прекрасная и напыщенная в своём высокомерии, считала дикарями двух других соседей – и выходцами из Запределья почти такой же, по их признанию, цивилизованный Эстер. Её аристократы носили парики из серебряных нитей и говорили только на языке, который сами же изобрели, чтобы подчеркнуть свою исключительность.
Тарага, приморская страна, почти полностью контролировавшая торговые пути Срединного моря, не видела смысла считаться с чужими интересами. Её купцы знали цену каждой монеты, а капитаны её кораблей не боялись ни штормов, ни пиратов – только потери груза.
Алкарон на фоне этого политического расклада выглядел и считал себя последним осколком честности и наследником правды древних королей. Которые, с точки зрения просвещённых магистров Эстера и изысканных вельмож Каледоса, были абсолютными дикарями. Если бы не восстания, пылавшие по обоим побережьям, соседи не посчитали бы Алкарон достойным ничего, кроме завоевания. Его крестьяне пахали землю под звуки боевых горнов, а дети учились держать меч раньше, чем читать.