Она была не похожа на тех, кого явидел раньше. Ее движения были не развязными и не соблазняющими, а какими-то…заученными, деревянными. Она шла, держась прямо и неестественно, будто нетанцевала, а выполняла тяжелую, унизительную работу. И ее лицо…

Под густым слоем грима, подналепленными блестками было видно абсолютно другое. Ее глаза, огромные итемные, были полны такого немого, животного ужаса, что у меня сжалось сердце.Она смотрела поверх голов, в никуда, и ее натянутая улыбка была похожа на оскалболи. Она была не просто не в своей тарелке. Она была в аду. И она пыталась изнего выбраться, выполняя эти жалкие, стыдные для нее движения. Каждый взмах ееруки, каждый поворот головы казались криком о помощи, который никто, кромеменя, не слышал.

Я не мог оторвать от нее взгляда.Внезапно я перестал видеть костюм, парик, блестки. Я видел только ее. Молодуюженщину, чья боль была настолько явной, настолько оголенной, что она била черезкрай, затмевая всю пошлость происходящего. В ее глазах я увидел то, что годамивидел в зеркале - отчаяние, потерю, стыд за самого себя. Это было словносмотреть на собственное отражение, искаженное гримом и париком, но оттого ещеболее правдивое и пугающее. В этом зале, полном притворства, только двое из насбыли по-настоящему реальны - я и эта переодетая девушка, замурованная в своемкошмаре.

И тогда со мной случилось нечтонеобъяснимое. Не просто жалость. Не просто сочувствие. Это было что-то гораздоболее глубокое и мощное. Почти мистическое узнавание. Я смотрел на нее и виделродственную душу. Другого одинокого, сломленного человека, запертого в своейклетке. И сквозь всю эту боль, сквозь ледяную пелену тоски, которая сковаламеня на долгие три года, пробилось что-то теплое, живое и пугающе реальное.Влечение. Острое, физическое, животное влечение. Не к Снегурочке. К ней. К этойженщине за маской. Мне вдруг, с неистовой силой, захотелось прикоснуться к ней.Не как к объекту желания, а как к живому, страдающему существу. Заслонить ее отэтих глаз, увести отсюда, спрятать. Мое сердце забилось с непривычной частотой.Ладони стали влажными. Я даже не заметил, как разжал пальцы, и бокал с коньякомчуть не выскользнул у меня из руки. Во мне проснулся не просто мужчина, азащитник, чье единственное желание - оградить эту незнакомку от унижения, вкотором я сам был косвенно виновен.

Я видел, как она, выполняя какой-тоэлемент танца, чуть не споткнулась. Ее взгляд на секунду метнулся по залу,полный паники, и встретился с моим. В этот миг что-то щелкнуло. Она увидела,что я смотрю. Не как все - оценивающе, похотливо. А видя. Видя ее. Настоящую. Ив ее глазах мелькнул не просто испуг, а что-то еще - вопрос, недоумение, можетбыть, слабая искра надежды. И этого было достаточно. Тот тихий внутреннийголос, который я услышал утром, заговорил снова, теперь уже громко иповелительно. Забери ее. Сейчас же.

Мысль была безумной. Абсурдной. Ноона была единственно верной. Мой мозг, привыкший просчитывать ситуации на многоходов вперед, заработал с бешеной скоростью. Как? Как вырвать ее из этогопозорища, не устроив скандала? Как сделать это быстро и незаметно? И тутрешение пришло само. Простое и гениальное. Я резко, но без суеты, поднялсяиз-за стола. Мои движения были резкими, но внутренне я был спокоен, как никогда- я нашел выход из тупика, в котором находился сам, и теперь должен был помочьвыбраться ей.

-Что-то не так? - тут жевстревожилась Элеонора. Ее голос прозвучал как назойливый комариный писк, неспособный отвлечь меня от главной цели.

-Воздуха мало. Выйду на минутку, -бросил я ей и направился к выходу из зала, стараясь идти спокойно, хотя каждоемое волокно трепетало от нетерпения и адреналина. Я не оглядывался, чувствуя наспине ее удивленный и слегка обеспокоенный взгляд.

Выйдя в коридор, я достал телефон.Мои пальцы сами набрали номер начальника службы безопасности отеля, человека,который был мне обязан многим. Тишина коридора после оглушительного гула залабыла оглушающей, и в этой тишине мое решение казалось еще более сумасшедшим ибезрассудным.

Но иного выхода не было - я не могпросто подойти и увести ее под восторженные улюлюканья толпы. Мне нужен былхаос, чтобы в суматохе никто не заметил нашего исчезновения.

- Иван, это Григорий, - сказал я,заглушая голосом грохочущую из-за дверей музыку. - Слушай внимательно. Черезтридцать секунд я хочу слышать пожарную тревогу в «Бриллиантовом» зале. Да,ложную. Никаких вопросов. Последствия беру на себя. Всю ответственность.Включай.

Я положил трубку. Сердцеколотилось, как молот. Я прислонился к стене, чувствуя, как по спине бегутмурашки. Я только что совершил нечто совершенно иррациональное. Я использовалсвои власть и связи для чего-то личного. Впервые за долгие годы. И впервые заэти долгие годы я почувствовал не вину, а странное, щемящее предвкушение.Предвкушение встречи. Предвкушение возможности спасти не только ее, но,возможно, и самого себя от этого ледяного одиночества, в котором я добровольнозаточил себя после утраты.

Глава 6

Галина

Ад. Это было единственное слово,способное описать происходящее. Оглушительная музыка, впивающаяся в виски.Ослепляющий луч софита, выхватывающий меня из темноты и выставляющий навсеобщее обозрение. И десятки глаз. Мужских глаз. Они скользили по моим ногам,бедрам, груди, как по товару на полке. Оценивающие, холодные, пьяные.

Я двигалась на автомате, заученныедвижения, которые мы с Катей за полчаса до выхода повторили раз десять. Улыбка.Улыбайся, Галя. Но губы не слушались, вытягиваясь в жалкую, дрожащую гримасу.Внутри все сжималось в один сплошной, болезненный комок стыда.

«Ты - женщина. С формами. Не всеэто ценят, но те, кто ценят - платят дорого». Слова Кати звенели в ушах, ноздесь, под этими взглядами, они казались насмешкой. Я видела их спутниц -худых, длинноногих, с идеальными масками лиц. А я… я была пухлой Снегурочкой,нелепой и чужой на этом празднике жизни.

Мой взгляд, стеклянный от ужаса,скользил по залу, стараясь ни на ком не задерживаться. И тут я увидела его.Того, кто сидел во главе стола. Высокий, мощный, с лицом, высеченным изгранита. Он не улыбался. Не подпевал. Не хлопал. Он просто смотрел. Но не намое тело. Он смотрел мне в глаза. Прямо, пристально, почти невидящим взглядом,в котором читалась… что? Не похотливость. Не оценка. Что-то другое. Что-тотяжелое и знакомое.

От его взгляда стало еще страшнее.Я сбилась с ритма, чуть не споткнулась о свой же дурацкий сапог. И в этот мигнаш взгляд встретился. По-настоящему. Он длился всего секунду, но в немпромелькнула вечность. В его глазах я увидела нечто, от чего похолодело внутри.Я увидела боль. Такую же глубокую и безысходную, как моя собственная. Это былословно удар током - ослепительное, шокирующее узнавание.

Я резко отвела глаза, чувствуя, какпо щекам разливается жар. Сердце колотилось где-то в горле. Кто он? Почему онсмотрит на меня так, будто видит насквозь? Будто знает все мои унижения, всюмою боль?

И тут мир взорвался. Оглушительный,пронзительный вой сирены врезался в музыку и разорвал ее в клочья. Свет погас,остались лишь мигающие красные лампочки, бросающие кровавые блики на искаженныестрахом лица. Крики. Грохот. Толпа, бывшая еще минуту назад веселой иразвязной, превратилась в стадо испуганных животных, бросившихся к выходу.

Я застыла на месте, парализованная.Пожар? По-настоящему? Сквозь гам я услышала чей-то крик: «Калитка! Выход черезслужебный вход!» Люди хлынули в другую сторону, увлекая меня за собой. Я, какщепка, попала в этот поток, прижимая к груди свои сапожки - единственное, чтосвязывало меня с этим кошмаром.

И вдруг чья-то сильная рукасхватила меня за локоть и резко выдернула из толпы. Я вскрикнула отнеожиданности и обернулась. Передо мной был он. Тот самый мужчина. Его лицо вмигающем алом свете казалось суровым и неумолимым.

- За мной, - сказал он. Его голосбыл низким, властным и не допускающим возражений.

Я попыталась вырваться, но егохватка была как стальная.

-Я не могу… Мне надо… Меня ждут… -залепетала я, не в силах вымолвить связную мысль.

- Вам не заплатят за выступление, -отрезал он, глядя прямо на меня. Его взгляд был ледяным, но в самой егоинтонации я почувствовала не угрозу, а… странную уверенность. - Я помогу.Идите.

Если меня сейчас найдут, растеряннуюи перемазанную, в этом идиотском парике… Катя говорила, клиенты оченьщепетильны. Им нужен идеальный образ. Мне не заплатят. Мысль о том, что япрошла через весь этот ужас зря, что я останусь ни с чем, оказалась сильнеестраха перед незнакомцем. Я кивнула, не в силах выговорить ни слова.

Он развернулся и повел меня попустынному, мигающему красным светом коридору. Я бежала за ним, спотыкаясь,чувствуя, как подошвы моих сапог липнут к полу. Мы свернули за угол, и онприложил электронный ключ к панели у неприметной двери. Дверь открылась,впустив нас в тишину и полумрак.

Это был кабинет. Огромный, с большимокном, за которым лежала вся освещенная Москва. Здесь не было ни воя сирен, никриков. Только тихий гул города где-то внизу. Он закрыл дверь, и наступилаполная тишина. Я стояла посреди комнаты, дрожа всем телом, все еще сжимая вруках свои сапоги. Он подошел к барной стойке, налил в стакан воды и протянулмне.

- Пейте.

Я взяла стакан дрожащими руками исделала несколько мелких глотков. Вода была прохладной и свежей. Япочувствовала, как немного прихожу в себя.

- Спасибо, - прошептала я, нерешаясь поднять на него глаза.

- Присядьте, - он указал на кожаныйдиван.

Я послушно опустилась на край,чувствуя себя нелепо в своем коротком сарафане и растрепанном парике. Он сел вкресло напротив, откинулся на спинку и внимательно, без спешки, рассматривалменя. Мне захотелось провалиться сквозь землю.

- Меня зовут Григорий, - наконецсказал он. - Это мой кабинет.

- Галина, - выдохнула я.

- Галина, - повторил он, и мое имяв его устах прозвучало как-то особенно, весомо. - Вы… очень грустнаяСнегурочка.

От этих слов во мне что-тооборвалось. Вся фальшь, вся броня, которую я так старательно выстраивала,рассыпалась в прах. Губы задрожали, и я, стиснув зубы, попыталась сдержаться.Но не вышло. Тихие, сдавленные рыдания вырвались наружу. Я закрыла лицо руками,чувствуя, как по пальцам стекают горячие слезы.

- Мне… мне так стыдно, - выдавила ясквозь рыдания. - Я не должна была… Я не хотела этого…

- Тогда зачем? - его голос былспокоен, без осуждения. Просто вопрос.

И я рассказала. Все. Как засталамужа. Какие слова он говорил. Про Алену с ее идеальным телом. Про долги. Проотчаяние, которое загнало меня в этот костюм. Я говорила, рыдая, срываясь, и онмолча слушал. Не перебивая. Не давая советов. Просто слушал.

Когда я закончила, в комнате сновавоцарилась тишина. Я сидела, сгорбившись, и вытирала лицо ладонями, размазываягрим и слезы.

- Он - подлец, - тихо, но оченьчетко произнес Григорий.

Я подняла на него глаза. Он смотрелне на меня, а в окно, на огни города. Его лицо было напряженным.

- А вы… - он перевел взгляд наменя, и в его глазах снова мелькнуло то самое неуловимое узнавание. - Вы простопытаетесь выжить. В этом нет ничего постыдного.

Эти простые слова подействовали наменя сильнее любой жалости. Они были как бальзам на израненную душу. В них небыло осуждения. Было понимание.