Алина слушала, затаив дыхание. Она не понимала, почему этот влиятельный человек выбрал именно её, но страстно хотела верить его словам.

– Я приглашаю тебя на творческий вечер на моей даче, – сказал Кривошеин. – Там будут люди, которые определяют будущее нашего балета. Они должны тебя увидеть.

Девушка согласилась, не задумываясь. В тот вечер она вернулась домой окрылённая, с букетом роз, которые преподнёс ей Кривошеин на прощание. Мать смотрела на цветы с тревогой, но не стала задавать вопросов.

Через неделю чёрная «Победа» с правительственными номерами остановилась у общежития балетной школы. Алина скользнула на заднее сиденье, где уже сидел Кривошеин, пахнущий дорогим одеколоном.

Дорога до Валентиновки заняла около часа. Девушка почти не смотрела в окно – её завораживали рассказы Кривошеина о балетных примах прошлого, о зарубежных гастролях, о спектаклях, которые он видел в Париже и Лондоне.

Дача Кривошеина оказалась двухэтажным деревянным домом, окружённым высоким забором. Внутри – натёртые до блеска полы, тяжёлая мебель тёмного дерева, повсюду – книги, картины в массивных рамах. Не дача, а музей.

– Других гостей сегодня не будет, – сказал Кривошеин, помогая ей снять пальто. – Я решил, что нам нужно получше узнать друг друга.

Что-то в его голосе заставило Алину насторожиться, но она отогнала сомнения. Он провёл девушку в гостиную, усадил в глубокое кожаное кресло, включил проигрыватель – зазвучал Чайковский, «Лебединое озеро».

– Выпей, – он протянул ей хрустальный бокал с коньяком. – Это поможет тебе расслабиться.

Алина сделала глоток и закашлялась – она никогда раньше не пила ничего крепче вина. Кривошеин рассмеялся и сел рядом с ней на подлокотник кресла. Рука легла на её плечо, потом скользнула ниже.

– Ты очень красивая, – прошептал он, наклоняясь к самому её уху. – Такая молодая, такая… нетронутая.

Его рука проникла под платье, и Алина вскочила, расплескав коньяк.

– Товарищ Кривошеин, что вы делаете? – на этих словах её голос дрожал.

– Не будь наивной, девочка, – усмехнулся он. – Ты же понимаешь, что просто так в балете никто никому не помогает.

Он шагнул к ней и попытался обнять. Алина отшатнулась, но Кривошеин схватил её за запястье, притянул к себе. Его губы впились в её, язык пытался проникнуть глубже. Девушка изо всех сил отталкивала его, но он был сильнее.

– Не сопротивляйся, – прохрипел он, опрокидывая её на диван.

Его руки шарили по её телу, задирая платье, сдавливая грудь. Алина извивалась, пытаясь вырваться, и в какой-то момент ей удалось высвободить руку и оттолкнуть мужчину с такой силой, что тот потерял равновесие и отступил.

Кривошеин замер. Его лицо изменилось – из-под маски обаятельного покровителя проступила холодная ярость.

– Ты пожалеешь об этом, – сказал он тихо.

Отошёл к секретеру, выдвинул ящик и достал бумагу с печатями.

– Знаешь, что это? Приказ об отчислении из балетной школы. Здесь нет имени, но его легко вписать. Твоё, например.

Алина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Отчисление означало конец всему – мечтам, будущему, годам изнуряющих тренировок. Она вдруг вспомнила мать, её глаза, полные надежды, когда дочь приняли в школу.

– Ты не просто вылетишь из школы, – продолжал Кривошеин, наблюдая за ней с холодным удовлетворением. – Я позабочусь, чтобы тебя исключили из комсомола за аморальное поведение. С такой характеристикой тебя никуда не возьмут. Будешь работать на фабрике или в колхозе.

Алина осознала весь ужас своего положения. Слёзы навернулись на глаза, но она сдержала их.

– Зачем вам это? – прошептала девушка. – Я ничего вам не сделала.

– Ты красивая, талантливая, – пожал плечами мужчина. – Тебе суждено стать звездой. Но ничто не даётся даром, особенно в нашем мире. Считай это вступительным взносом.

Алина опустилась на край дивана, чувствуя, как внутри всё леденеет. В голове крутилась одна мысль: «Что скажет мама?» Мать, которая всю жизнь жертвовала собой ради дочери, верила в её будущее, гордилась успехами…

– Я… я не могу, – выдавила она. – Пожалуйста, не надо.

Кривошеин смял приказ и бросил его в корзину для бумаг.

– Как хочешь. Завтра ты уже не будешь ученицей.

Он направился к двери, и Алина вдруг поняла, что теряет всё – не только собственное будущее, но и веру матери в неё. Соскользнула с дивана на колени.

– Подождите, – сказала сквозь слёзы. – Пожалуйста. Я… я сделаю, что вы хотите.

Мужчина медленно повернулся. На его лице появилась улыбка.

– Разденься, – приказал он. – Полностью.

Дрожащими руками Алина начала расстёгивать пуговицы на тёмно-синем платье. Простой советский фасон – отложной воротничок, узкая талия, юбка чуть ниже колен. Платье соскользнуло к её ногам. Под ним – простая хлопчатобумажная комбинация с кружевной оторочкой, выцветшая от частых стирок.

– Продолжай, – голос Кривошеина стал тихим, хищным.

Алина сняла комбинацию через голову. Теперь на ней остались только трикотажные панталоны и лифчик из грубого хлопка – стандартное бельё советской девушки, которое выдавали по карточкам в универмаге.

– Всё, – сказал он.

Лифчик расстегнулся с трудом – замочек был старый, разболтанный. Обнажённая грудь с маленькими розовыми сосками съёжилась от холода и страха. Последними Алина сняла панталоны – белые, с резинкой на поясе и на бёдрах. Она стояла перед ним обнажённая, прикрывая грудь и низ живота руками, беззащитная и униженная.

– Руки опусти, – скомандовал мужчина. – И посмотри на меня.

Алина подняла глаза. Его взгляд жадно скользил по её телу, задерживаясь на груди, животе, треугольнике тёмных волос между ног.

– Ляг на кровать, – сказал Кривошеин, указывая на дверь спальни.

Комната за дверью оказалась меньше гостиной, почти всё пространство занимала широкая кровать с тёмно-бордовым покрывалом. Алина легла, чувствуя, как холодный шёлк касается спины. Её тело напряглось, мышцы живота сжались в ожидании прикосновения.

Мужчина раздевался методично, аккуратно вешая одежду на спинку стула. Его тело оказалось неожиданно дряблым для человека средних лет – обвисший живот, бледная кожа с красными пятнами. Только глаза оставались молодыми – горящими, жадными.

Он лёг рядом, и Алина почувствовала запах его одеколона, смешанный с запахом пота и возбуждения. Его руки скользили по её телу, ощупывая, сжимая, проникая в места, которых никто никогда не касался.

– Ты девственница, – это был не вопрос, а констатация.

Алина молчала. Слёзы текли по её щекам, но она не всхлипывала – база балетной дисциплины научила её контролировать тело даже в моменты сильнейшей боли.

Кривошеин раздвинул её ноги коленом и навис сверху. Его тело прижалось к ней, горячее и требовательное. Попытался сблизиться, но она была скована страхом, каждая мышца напряжена.

– Расслабься, – прошипел он, проталкиваясь силой.

Боль пронзила Алину. Она закусила губу, чтобы не закричать. Мужчина двигался всё быстрее, его дыхание становилось хриплым, лицо исказилось в гримасе наслаждения.

– Вот так, девочка моя, – шептал он. – Видишь, ничего страшного. Это только начало твоей карьеры.

Алина закрыла глаза. Она пыталась отделиться от происходящего, уйти в себя, как учила Анна Павловна во время особенно болезненных растяжек: «Боль – это только сигнал. Ты можешь его игнорировать».

Но игнорировать не получалось. Каждое движение Кривошеина отдавалось новой волной боли и унижения. Она чувствовала, как его пот капает ей на лицо, как руки сжимают её грудь до синяков, как дыхание становится всё более прерывистым.

Наконец он вздрогнул всем телом и с хриплым стоном упал на неё, придавив своим весом. Несколько секунд лежал неподвижно, потом скатился в сторону.

– Неплохо для первого раза, – сказал мужчина, закуривая папиросу. – Привыкнешь.

Алина лежала, глядя в потолок. Между ног горело и саднило, на внутренней стороне бёдер подсыхали кровь и сперма. Она чувствовала себя опустошённой, грязной, раздавленной. Но ещё – странное облегчение. Теперь знала правду о мире, в котором собиралась строить карьеру.

Кривошеин уснул, похрапывая. Алина осторожно встала, прошла в ванную комнату. Горячая вода показалась благословением – она долго стояла под душем, пытаясь смыть с себя случившееся. Но знала, что некоторые следы не смываются никакой водой.

Утром Кривошеин разбудил её, самодовольно улыбаясь.

– Ты хорошая девочка, Алина, – сказал он, поглаживая её по щеке. – Из тебя выйдет толк. У тебя большое будущее.

Алина молча смотрела на него.

– Видишь ли, – продолжал мужчина, – наши государственные деятели работают на износ. Им нужен отдых, расслабление. Кто-то любит шахматы, кто-то – рыбалку, а кто-то – красивых девушек. Я помогаю им получить то, что они хотят. А взамен… – он сделал паузу, – взамен они помогают нашему искусству. И тебе лично.

Он провёл пальцем по её губам.

– Ты ведь понимаешь, что это наш с тобой секрет? Если ты хочешь танцевать на сцене Большого театра, если хочешь, чтобы твоя мать гордилась тобой… ты будешь помогать нашим товарищам отдыхать. Это твой вклад в развитие советской культуры.

Алина кивнула. На её лице высохли слёзы, оставив едва заметные дорожки соли. Она поняла, что выбора нет. Балет или ничего. А для балета нужно заплатить именно такую цену.

Резкий звонок в дверь вырвал девушку из воспоминаний. Она вздрогнула, подняв взгляд от колен, на которые опиралась головой последние полчаса. Солнечный свет бил в окно сквозь неплотно задёрнутые шторы, разрезая комнату на яркие полосы, высвечивая пылинки в воздухе. Часы на прикроватной тумбочке показывали одиннадцать утра. Алина потёрла покрасневшие глаза – кто мог прийти в будний день, когда все нормальные люди на работе?

Звонок повторился – настойчивый, длинный, уверенный в своём праве нарушать покой. Алина спустила босые ноги на холодный пол. В голове крутилась одна мысль: «Они нашли заявление матери». Страх сковывал движения, превращая обычный путь от кровати до двери в бесконечную дорогу.

В коридоре зажёгся свет – сосед Семёныч выглянул из своей комнаты.

– Кого там черти носят? – пробормотал он и, увидев Алину, добавил тише: – К тебе, что ли?

Девушка кивнула, натягивая старенький халат поверх ночной рубашки. Руки не слушались, пояс никак не хотел завязываться. Семёныч понимающе нахмурился и скрылся за дверью – в коммуналке знали цену молчанию.

Замок щёлкнул с оглушительной громкостью. Алина приоткрыла дверь, и тусклый свет с лестничной клетки осветил двоих мужчин в тёмных пальто. Типичные сотрудники КГБ в штатском – безликие, одинаковые. Фетровые шляпы, серые галстуки, непроницаемые взгляды.

– Гражданка Морозова Алина Петровна? – спросил тот, что повыше. Голос звучал неожиданно мягко, почти вежливо.

– Да, – она почувствовала, как пересохло во рту.

– Вам необходимо проехать с нами. Возьмите документы и оденьтесь.

– Куда? – вопрос вырвался сам собой, хотя Алина знала ответ.

– На беседу, – ответил второй. Его лицо казалось младше, мягче, но взгляд оставался тем же – цепким, оценивающим, видящим насквозь. – Нужно прояснить некоторые вопросы.

– Моя мать… – начала девушка, но высокий перебил её:

– У вас пять минут на сборы.

Алина кивнула и, не закрывая двери, вернулась в комнату. За спиной она чувствовала их присутствие – они не вошли, но стояли в проёме, наблюдая за каждым движением. Взгляды ощущались почти физически – как прикосновение холодных пальцев к коже.

Руки заметно дрожали, когда она доставала из комода бельё, чулки, простое шерстяное платье – в нём обычно ходила в училище. Чувствуя, что не может переодеться под их взглядами, беспомощно оглянулась.

– Мы подождём в коридоре, – сказал младший, словно прочитав её мысли. – Дверь можете не закрывать.