– Я должна чувствовать себя польщенной, оттого что городской парень назвал меня крутой?

– Ну, для начала, если хочешь быть крутой, не говори «городской парень». Это вызывает противоположный эффект.

Я приветственно поднимаю бутылку с кока-колой:

– Сразу видно, что говорит крутой городской парень.

Его глаза блестят в темноте.

– Вообще-то я хотел спросить, от кого ты здесь прячешься.

Он склоняет голову набок, с любопытством глядя на меня, а затем ловко делает глоток из банки, так что я сразу понимаю, что ему уже приходилось пить пиво.

Я рассеянно трогаю брошку на шее.

– Да на самом деле ни от кого. Все ребята хорошие… Ну, кроме Эрика Поупа. От него лучше держаться подальше. Просто мне здесь нравится. Люблю побыть наедине с собой. Но мое общество подходит не всем.

Майкл откидывается на спинку кресла.

– Я тоже люблю иногда остаться наедине с собой, но, пожалуй, в последнее время в моей жизни было слишком много тишины. В доме Кэботов очень тихо. По-моему, там обитают привидения.

Я только отпила колы, но на этих словах меня разбирает смех, и пузырьки ударяют в нос. Я громко кашляю и шмыгаю носом, умирая от смущения. На лице Майлза вспыхивает искренняя улыбка, и скучающее выражение сменяется озорным. Наконец-то становятся заметны юношеская энергия и смешливость, и мне это нравится. Но Майлз почти сразу закрывается и серьезно хлопает меня по спине. Это унизительно до невозможности.

Откашлявшись и отдышавшись, я говорю:

– Поверь, привидения, обитающие в доме, – далеко не те мертвые, которых надо бояться.

Майлз смотрит на меня в растерянности. Какого черта я заговорила с ним на такую непростую тему? Он ведет обычный светский разговор, зачем его шокировать? Я совсем не умею непринужденно беседовать, в жизни ни с кем не кокетничала. К тому времени, когда все мои ровесники на острове уже перевлюблялись, я думала о Гали, у которой росла тревожность. А когда мои одноклассники играли в бутылочку, я следила за состоянием сестры.

– Что это значит? – спрашивает Майлз.

Голос у него безмятежный, но я ощущаю скрытую озабоченность.

– Не парься.

Он встряхивает головой и сердито вздыхает.

– Все твердят мне одно и то же.

Я не знаю, как на это реагировать, и потому выпаливаю первое, что пришло на ум:

– Мне жаль, что твоя мама умерла.

Он потрясенно смотрит на меня, затем качает головой:

– Отличный способ поддержать беседу.

– У меня с этим неважно.

Он ничего не отвечает, и я нервно кручу бутылку с кока-колой. Между нами растет напряжение, как будто мы неизвестно почему страшно злы друг на друга. Но тут в помещении что-то разбивается со звоном, и в ночи раздается дружный хор: «А, черт». Мы с Майлзом одновременно тихо хмыкаем и переглядываемся. Я провожу взглядом по его челюсти, по раскрасневшимся от холода щекам. Майлз, раскинувшись в кресле, так пристально всматривается в мое лицо, как еще никто никогда не смотрел. У меня перехватывает дыхание.

– А у тебя какие привидения, Мейбл Беври? Твой дом – самый последний, если считать от моря, мой – самый первый. И что это значит? Что мы должны пожениться и завести островных детишек? – У меня от такого предположения отпадает челюсть, но Майлз продолжает говорить, словно твердо намерен пробить ощущение неловкости между нами, как тараном. – Извини, но вы все так говорите при знакомстве. Первый дом и все такое прочее. А ты живешь в том большом сером особняке прямо перед мостом, верно? Я спрашивал о тебе Алистера, но он почти ничего не рассказал.

У меня внутри что-то ухает вниз. Он обо мне спрашивал. Он знает, где я живу. Ну конечно знает. На весь остров – всего одиннадцать домов. Я сглатываю, делая вид, что не замечаю его руку, лежащую на краю моего кресла, а затем использую самое несексуальное средство защиты в моем арсенале – факты.

– Ну да, особняк Беври. Построен в 1834 году моим прапрапрадедушкой, обновлен в 1974 году дедушкой, который умер вскоре после этого. Сохранились оригинальный фундамент и подвалы. Это второй по величине дом на острове… после твоего.

Чувствую себя экскурсоводом в историческом музее, но не могу остановиться. По крайней мере, это не дает Майлзу говорить о нашей женитьбе и детях.

– Но… тебе не нравится там жить? – спрашивает Майлз с искренним любопытством.

Я отодвигаю ноги от огня; подметки уже тлеют. Нравится ли мне там жить? Никто меня об этом не спрашивал. Я представляю алые листья в ноябре; Гали, качающуюся на качелях на веранде; огромную рождественскую ель, которая высится в просторном холле. А потом вспоминаю папин кабинет, пятно на полу. Глубоко вдыхаю.

– Да… и нет. Я люблю свой дом и людей, которые в нем живут. Но иногда мне хочется пожить в доме, который… просто дом. В котором каждый миллиметр, камень, комната не служат великой цели. Знаешь, как говорят: краеугольный камень сдвинешь, этот мир один покинешь.

– Так говорят? Правда? Только на этом странном острове или еще где-то?

Странный остров. Да, он странный, но мой. Меня удивляет собственное желание броситься на защиту Уэймута, несмотря на симпатию к Майлзу. Кто он такой, чтобы вызывать во мне подобные чувства?

– Уэймут держится на сотнях рифм, которые оберегают нас, – отвечаю я довольно резко. – Уверяю тебя, очень скоро ты будешь знать их все наизусть.

– Литература – мой самый нелюбимый школьный предмет. Я, скорее, по части математики и физики.

Я подаюсь вперед, и наши руки случайно соприкасаются.

– Упс, извиняюсь, – совершенно искренне говорит Майлз, а затем обхватывает мою руку своей и одновременно, словно оберегая от чего-то, подсовывает вторую свою руку под мою ладонь. – Я ее просто передвину. – Он кладет мою руку обратно на кресло и отпускает ее.

Моя ладонь пылает.

Смущенная его прикосновением, волнуясь, что только меня охватил жар, я спешу заполнить паузу.

– Кстати, о поэзии. Ты знал, что известный поэт Жорж Барто посещал Уэймут? Многие его стихотворения, которые считаются первыми поэмами в жанре ужасов, рассказывают о природе смерти и старости вовсе не образно; это вполне конкретные мысли о его жизни на острове.

Майлз прикусывает нижнюю губу.

– Э, Мейбл, позволь узнать. Ты всегда так веселишься на вечеринках, или беседа о поэмах ужасов припасена только на тяжелый случай?

– А представь, что было бы, если бы я выпила. Начала бы рассказывать о том, что наш город совсем не привлекает внимания журналистов. – Я морщусь от собственной неловкости, но не могу остановиться. – Извини. Мне уже говорили, что я иногда слишком серьезна.

Майлз упирается плечами в спинку кресла.

– Не извиняйся. Я люблю серьезность. И вообще, это именно то, что мне нужно в данный момент. В Сиэтле после смерти мамы все постоянно пытались меня развеселить. А я такой: «Мне необязательно улыбаться, Брэд».

Мы оба смеемся, но смех получается какой-то мрачный. Его слова так и крутятся у меня в голове: «Это именно то, что мне нужно в данный момент». Вообще-то Майлз – последнее, в чем сейчас нуждаюсь я. Так почему же кажется, что он мне необходим? В мерцающем свете костра он напоминает хмурого попаданца, очутившегося в фэнтезийном мире.

Замечаю, что Майлз вертит что-то в кармане. В следующую секунду он достает белый камешек с темными блестящими прожилками. При виде камешка я резко выпрямляюсь. Откуда у него это?

– Мамин камень. Я ношу его с собой. Это, наверное, глупо?

– Ничуть, – качаю головой я. – К тому же мне точно известно, где она его взяла. Возможно, тебе будет интересно.

– Правда? – У него широко раскрываются глаза.

Но именно в этот момент открываются раздвижные стеклянные двери, и выходит Слоун, ведя за собой Корделию Поуп. Хочется придушить обоих.

Одноклассница окидывает меня удивленным взглядом, и я слышу ее шепот:

– Она? Правда, что ли?

Потом раздается озорное хихиканье. Слоун шикает на нее и тянет за собой. Они направляются к Болиголовьей пристани на Нежном побережье – всем известное место для поцелуев на острове. Я там еще ни разу не бывала, вот ужас-то.

Чувствую себя униженной. До чего же мерзко, когда местная вредная девица вынуждает тебя вернуться к реальности. Но, бросив взгляд на Майлза, я понимаю, что тот едва заметил появление парочки. Он продолжает смотреть на меня сквозь отблески костра, потом тянется и осторожно наматывает на палец прядь моих волос. У меня перехватывает дыхание. Что происходит? Я таю от восторга, но в то же время понимаю, что его улыбке чего-то недостает, и мне это не нравится.

– Ну так что, Мейбл, надеюсь, ты посвятишь меня… в то, что тут происходит?

Я поворачиваю голову, и его лицо оказывается так близко, что отчетливо видны карий цвет радужки и небольшие мешки под глазами. Вблизи Майлз выглядит усталым, а его взгляд – неискренним.

– Я подумал, может быть… мы уйдем отсюда, и ты поведаешь мне потрясающую правду.

Вся моя радость мигом испаряется, и я отталкиваю его руку от своих волос. Так вот почему он со мной заигрывает, делает комплименты, от которых у меня кипит кровь. Вообразил, что вытянет из странной девочки всю нужную информацию. Майлз использует меня, это же очевидно. На вечеринке полно шумных оживленных девчонок, готовых болтать с ним о чем угодно, а он сидит здесь, наедине со мной? Все сразу встает на свои места. Он считает, я слабое звено – одна, без друзей. Наверняка уже слышал что-то обо мне и моей семье.

Ну так я ему скажу. Пусть я одна, но не выношу, когда мной манипулируют.

Майлз не замечает, как леденеет мой взгляд. С чего бы, ведь на самом деле он смотрит не на меня. Он наклоняется ниже, и прядь черных, как ночь, волос падает ему на лоб.

– Я спрашиваю тебя, потому что никто не хочет отвечать. Ни дядя, ни Лиам, ни Лукас. Когда я начинаю их расспрашивать, какого черта здесь происходит, старшие братья просто отмахиваются, а Алистер твердит, что расскажет, «когда придет время».

Майлз в темноте придвигает кресло поближе ко мне, отчего моя злость вспыхивает сильнее. Да кем этот мальчишка себя вообразил?

– Я увидел, как ты сидишь тут в одиночестве, и сразу подумал: «Вот оно. Мейбл». В смысле, ты, кажется, так же далека от всех этих людей, как и я. – Он со смехом указывает на дом, где в самом разгаре вечеринка, как будто мы с ним вдвоем против всего и всех. Рука Майлза осторожно ложится на подлокотник возле моего локтя. Его лицо совсем рядом, и я вижу веснушки, крохотными звездочками рассыпанные у него на носу. Я каменею от того, что он так близко, оттого, что моя кожа словно тянется к его коже. Пахнет горящим деревом, и в зрачках Майлза отражаются угли костра.

Этот парень, этот мальчишка, который вообще ничего обо мне не знает, пытается очаровать меня, чтобы выведать ответы. Серьезно? Я гневно втягиваю воздух.

– Короче, вот что мне известно об этом острове: здесь полно всякой странной фигни. Школа, состоящая из одного класса, как в тысяча девятьсот двенадцатом году, и в ней всего четырнадцать учеников. Жители Уэймута ведут себя так, будто они единственные люди во Вселенной, будто мир заканчивается перед мостом. Вы все живете в огромных особняках за высокими воротами. – Чем ближе он придвигается, тем яростнее я сопротивляюсь его притяжению; тем быстрее бьется мой пульс. – На этом острове все напоминает картину в готическом стиле. Шпили на крышах, океан, деревья… Здесь все слишком красиво, вообще все! Как будто не настоящее! А сегодня утром, когда я проснулся, мой дядя засовывал под доски пола сложенные листки бумаги. Камин в нашем доме – камин! – заперт на сложный замок. Я обнаружил дюжину странных дверей, которые всегда заперты. Их никогда не открывают.